Очерк Ильи Бикермана (?)
Событие 11 марта 1801 года (здесь убийство императора Павла I) не могло совершиться без участия в заговоре членов императорской фамилии. Относительно Александра Павловича это установлено несомненно, но участие его младшего брата (Константин Павлович) всё еще остается под вопросом.
Великий князь Николай Михайлович в своей недавней монографии (1914) об Александре I говорит об интересующем нас вопросе следующее: "Константин Павлович ничего не ведал ни о заговоре, ни о переговорах брата (здесь Александр Павлович) с Паленом (Петр Алексеевич)".
Надо заметить, что все указания на неучастие Константина в заговоре, приведшем к цареубийству 11 марта, исходят или от самого цесаревича, или же из позднейших источников. Ни фон Ведель (Эрнст фон племянник Л. Л. Беннигсена), ни Ланжерон (Александр Федорович), ни Фонвизин (Михаил Александрович) не были участниками или непосредственными свидетелями событий 11 марта. Их сведения получены, таким образом, из третьих рук.
С другой стороны сообщения ближайших свидетелей переворота дают богатый материал для иного суждения по вопросу о виновности цесаревича, чем мнение автора сочинения об "Александре I".
Пытались доказать далее, что Константин, ненавидя и презирая бабушку (императрица Екатерина II), в противоположность Александру, был любимцем родителей. Но и это не так. "Александр и даже его брат Константин", как свидетельствует князь Адам Чарторыйский, "совсем не питали к памяти своей бабки почтения и привязанности, которые в них предполагались". Прекрасные же отношения между Константином и отцом мифичны.
Великий Князь Константин Павлович родился 27 апреля 1779 года и, подобно старшему брату и отцу, с самого рождения был оторван от родителей. Воспитание его перешло в руки бабушки, и для свидания родителей с ним требовалось разрешение воспитателя ребенка - графа Н. И. Салтыкова. Разрешения давались скупо, дети не видели отца месяцами, был случай, когда Павел целый год не видел сыновей.
Лишь к концу екатерининского царствования великие князья начали заниматься шагистикой и парадами в Гатчине и здесь несколько сблизились с отцом. Увлечение это, однако, не содержало крепкой связи и взаимной любви между отцом и сыновьями, сближение отразилось лишь на укреплении нелюбви великих князей к государыне. Но и эти несколько наладившиеся отношения быстро разрушились со вступлением на престол Павла.
Уже 7 ноября 1796 года Константин был назначен шефом Измайловского полка и для него началось царство страха. Малейшие провинности вызывали ярость отца; ежедневно получал великий князь, во время, парадов и учений, выговоры за малейшие ошибки. Константин трепетал пред отцом. Великие князья смертельно боялись своего отца и, когда он смотрел сколько-нибудь сердито, они бледнели и дрожали, как осиновый лист (Н. А. Саблуков).
Как велик был трепет, видно хотя бы из следующего инцидента: летом 1798 года во время пребывания императора (Павел Петрович) и императрицы (Мария Федоровна) в Петергофе, Константин был его губернатором и, однажды, после одного бала, полагая, по ошибке, что его уже отпустили, не подал обычного дневного рапорта отцу.
Князь Ливен (Христофор Андреевич), через графа Е. Ф. Комаровского, сохранившего этот случай в своих записках, передал великому князю: "Государь гневается", и эти немногие слова столь испугали Константина, что он, по собственному признанию, не спал всю ночь от волнения и ужаса. Ради спасения он прибегнул даже к помощи Кутайсова (Иван Павлович), который и спас его от кары.
Но если сын трепетал пред отцом, то и отец боялся сына. Подозрительность Павла равнялась страху Константина. Павел, как передает граф Е. Ф. Комаровский, назначил в 1797 году некоего Сафонова (Павел Андреевич), капитана измайловского полка, адъютантом Константина, сказав при этом Сафонову: "Мне нужно иметь при Великом Князе Константине Павловиче человека пожилых лет, вроде дядьки, который бы мне доносил обо всех действиях Его Высочества и ничего бы от меня не скрывал.
На этот раз надзор не удался (Константин обвел, обольстил и сделал преданным слугою своего простоватого дядьку), но он осуществился несколько позже. В 1799 году Константин принимал участие в итальянском походе, и Высочайшим Указом от 28 октября 1799 года был награжден титулом цесаревича, но едва вернулся он, как его постигла кара.
Представив, в начале 1800 года, по повелению отца, проект солдатской формы, которая была несколько похожа на екатерининскую, цесаревич услышал: "Я вижу, ты хочешь ввести потемкинскую одежду в мою армии". В то же время, после неудачного крещенского парада, конногвардейский полк был переведен из своих, только что занятых, казарм в Таврическом дворце в Царское Село.
Туда же был сослан командиром полка, назначенный, впрочем, официально его шефом лишь 28 мая, и Константин. Дворец, где немедля, невзирая на стужу, должен был поселиться Константин, был давно необитаем и не топлен. Холод в нем был так велик, что цесаревич и его свита сидели несколько дней в шинелях, а великая княгиня Анна Фёдоровна заболела. Константин должен был пребывать в Царском Селе неотлучно, только по воскресеньям дозволено было ему приезжать в Петербург.
Неудавшийся три года назад надзор был возобновлен при посредстве генерал-адъютанта Кожина (Сергей Алексеевич?), назначенного состоять при цесаревиче. Вместе с тем Константина постигла новая кара. 2 мая 1800 года он получил указ государя об отчислении из армии и увольнении от адъютантских обязанностей Комаровского, Сафонова и Шувалова. Прочтя его, великий князь в первую минуту не мог ничего сказать и приметно переменился в лице, а потом сказал: "быть не может, чтобы государю угодно было так много меня огорчать".
Вопреки, однако, и этой уверенности и всем просьбам указ был исполнен. Лишь в ноябре полк, и вместе с ним цесаревич, вернулись в Петербург (в сентябре произошел любопытный инцидент. 9 сентября 1800 г. Павел повелел цесаревичу состоять по армии, с ношением общего кавалерийского мундира, а шефом полка был назначен принц Александр Вюртембергский. Однако, уже 10 сентября звание шефа было возвращено Константину).
Ссылка в Царское Село, отчисления и наказания не способствовали, конечно, улучшению отношений между отцом и сыном. 2 ноября 1798 года граф Ростопчин (Федор Васильевич) писал графу Воронцову (Семен Романович): "Я не могу не возмущаться, видя, что у государя нет верных слуг после миллионов содеянных им благодеяний. Его ненавидят, ненавидят даже собственные дети; ибо великий князь Александр ненавидит отца, а великий князь Константин боится его".
Два года спустя раздор между отцом и детьми сделал успехи: к страху и презрению присоединились отвращение и ненависть, младший брат пошел по стопам старшего, и в конце 1800 года мы имеем следующее суждение Константина о Павле: "Mon père avait déclaré la guerre au bon sens, avec la ferme intentien de ne jamais conclure la paix (Мой отец объявил войну здравому смыслу с твердым намерением никогда не заключать мир)".
Безотчетный ужас пред отцом равно не покидал детей, но привел к неожиданным для императора Павла последствиям: великие князья, сидевшие во время семейных собраний, для удобства надзора, vis-à-vis своего отца, привыкли скрывать свои мысли, чувства и побуждения, привыкли столь хорошо, что ни одно движение, ни одно слово не выдало Павлу за ужином 11 марта страшной тайны.
Наступил 1801 год. Отношения между отцом и сыновьями становились с каждым днем тяжелее и подозрительнее. Начали устраиваться прежде запрещенные интимные собрания, где говорили втихомолку, где осуждали, осмеивали и порицали государя. Эти разговоры вызывали подозрение наблюдательных людей, и один из них, прямодушный Саблуков, замечает, что особенно подозрения его усилились после одного обеда у Талызина (Петр Алексеевич), раута у Зубовых, "petite soirée" у отставного полковника Хитрово (?), одного из инициаторов таких собраний, "прекрасного и умного человека, но настоящего roué, близкого к Константину".
Это первое звено в длинной цепи улик, обвиняющих Константина в соучастии в преступлении 11 марта. Среди первостепенных заговорщиков мы видим экс-адъютанта цесаревича, близкого к нему человека. День 11 марта приближался.
По многочисленным свидетельствам (впрочем, как утверждает Т. Шиман, сомнительным, как то Палена, фон-Веделя, Вельяминова-Зернова, М. Леонтьева) Павел, по требованию Палена, не ручавшегося иначе за безопасность государя, подписал указ, ссылавший Марию Фёдоровну в Холмогоры, Александра в Шлиссельбург, а Константина заточавший в Петропавловскую крепость.
Вечером 10 марта состоялся концерт в Михайловском замке. Павел плохо слушал пение Шевалье и, дождавшись выхода к вечернему столу, подошел, по очереди, к супруге и сыновьям и, останавливаясь молча перед ними, насмешливо улыбался, тяжело дыша, - признаки крайнего неудовольствия. Это было прологом к 11 марту.
В этот день эскадрон конной гвардии № 1, великого князя Николая Павловича, которым командовал Саблуков, выставлял караул в Михайловском замке. Однако, на разводе, в 10 часов утра, полковой адъютант Ушаков передал Саблукову, что "по именному приказанию в. к. Константина Павловича, я (т. е. Саблуков) сегодня назначен дежурным полковником по полку".
Это было совершено противно служебным правилам, так как на полковника, эскадрон которого стоит на карауле, никогда не возлагается никаких иных обязанностей. Мы видели уже, как трепетал Константин при всякой ошибке, как боялся всякого проступка, заметим далее, что он был арестован отцом (Константин на утреннем разводе 11 марта не присутствовал, он, по всей вероятности, уже был арестован отцом; в разводе не принимал участие и Александр), иначе нельзя объяснить их отсутствие, и решим, мог ли он, не участвуя в заговоре, решиться на столь серьезное нарушение военного устава. Лишь зная о грядущем низвержении или смерти Павла, мог он отдать такое приказание.
Не имея права не исполнить распоряжение, Саблуков сдал эскадрон и вернулся в полк. В 8 часов вечера, приняв рапорты, он отправился в замок к Константину, шефу полка, чтобы сдать свой. Дежуривший у подъезда камер-лакей Павла спросил, куда он идет и, узнав, что к Константину, отвечал: "пожалуйста, не ходите, ибо я тотчас должен донести об этом государю". Изумленный Саблуков объяснил, что ему необходимо сдать рапорт и поднялся наверх.
В передней цесаревича, доверенный камердинер его, Рутковский, удивленно спросил: "Зачем вы пришли сюда?" Саблуков, еще более изумленный и раздраженный, крикнул: "вы, кажется, все здесь с ума сошли". Трудно было найти иное объяснение поступкам лакея и Рутковского.
Войдя к Константину, Саблуков застал его очень взволнованным. Пока шел доклад, Александр вышел из другой комнаты, "прокрадываясь, как испуганный заяц". В эту минуту открылась задняя дверь, и вошел император (вероятно, после доклада камер-лакея), в сапогах со шпорами, с шляпой в одной руке и тростью в другой, и направился к нашей группе церемониальным шагом.
Александр поспешно убежал в собственный апартамент; Константин стоял пораженный, с руками, бьющимися по карманам, словно безоружный человек, очутившийся пред медведем. "Я же, - рассказывает Саблуков, - повернувшись, по уставу, на каблуках, отрапортовал Императору о состоянии полка. Император сказал: - А, ты дежурный! - очень учтиво кивнул мне головой, повернулся и вышел"...
Когда он вышел, Александр немного приоткрыл свою дверь и заглянул в комнату. Константин стоял неподвижно. Когда вторая дверь в ближайшей комнате громко стукнула, доказывая, что Император, действительно, ушел, Александр, крадучись, снова подошел к нам. Константин сказал: "Ну, братец, что вы скажете о моих? Я говорил вам, что он не испугается".
Александр спросил:
- Как, вы не боитесь императора? Саблуков ответил отрицательно.
- Так вы ничего не знаете! - возразил Александр.
- Ничего, Ваше Высочество, кроме того, что я дежурный вне очереди.
- Я так приказал, - сказал Константин.
- К тому же, - сказал Александр, мы оба под арестом.
Я засмеялся. Великий князь сказал: "Отчего вы смеетесь?"
- Оттого, что вы давно желали этой чести.
- Да, но не такого ареста, какому мы подверглись теперь. Нас обоих водил в церковь Обольянинов (Петр Хрисанфович) присягать в верности.
- Меня нет надобности приводить к присяге; я верен.
- Хорошо, - сказал Константин, - теперь отправляйтесь домой и, смотрите, будьте осторожны. Я поклонился и вышел.
Выходя, Саблуков увидел Рутковского, подававшего Константину стакан воды. В стакан попало перышко, выбрасывая его, камердинер сказал: "сегодня оно плавает, но завтра потонет".
Обратим внимание на этот неоднократно цитированный рассказ Саблукова. Мы в атмосфере заговора, наполовину открытого. Камер-лакей государя обязан доносить о приходящих к великим князьям, которые под арестом. Приход отца к сыновьям повергает их в ужас, один в страхе убегает, другой трепещет, не успев убежать. И когда Государь уходит, Саблуков слышит наивный вопрос : "Как, вы не боитесь государя?" Неужели возможно предполагать, что в этой атмосфере, насыщенной страхом и интригами, Константин остался незнающим о заговоре.
Если он и не ведал ранее, то узнал ныне. Посвященность цесаревича доказывается, между прочим, двумя новыми мелкими, но примечательными фактами: мы говорим о многозначительной фразе Рутковского по поводу перышка и о том знаменательном молчании великих князей, которое последовало вслед за чрезвычайно дерзкой и вызывающей фразой Саблукова: "меня нет надобности приводить к присяге, я верен".
С тяжелым предчувствием вернулся Саблуков в казармы. В это время, после ряда сборищ у отдельных заговорщиков, в том числе у Хитрово, они собрались в 11 часов у Талызина в Зимнем Дворце, куда в 11 1/2 часа ночи приехали Палн и Беннигсен (Леонтий Леонтьевич). В полночь двинулись к замку... В первом часу ночи Павла не стало (Павел умер, по словам князя Ливен, в 40 минут первого. Камер- фурьерский журнал, говорит о смерти Павла в первом часу ночи).
Что делал в это время Константин? Он, вместе с братом, присутствовал за вечерним столом у Павла, отошедшего в 11 часов ко сну. О дальнейшем вот что рассказывает сам цесаревич:
"Я ничего не подозревал и спал, как спят в 20 лет. Платон Зубов, пьяный, вошел ко мне в комнату, поднял шум (это было уже через час после кончины отца)". Зубов грубо разбудил цесаревича, дерзко повел его к брату. Константин нашел его рыдающим и лишь тогда узнал печальную истину. Рассказ Константина, записанный в 1826 году, вызывает недоумение.
Так, по словам цесаревича, он был разбужен через час после смерти отца, т. е., в конце второго часа ночи (самое раннее время смерти Павла 12-30 ч. ночи), а камер-фурьерский журнал сообщает, что Александр и Константин в 2 часа ночи отбыли уже в Зимний Дворец.
Еще больше смущение вызывает сравнение слов Константина с несомненно достоверными свидетельствами Саблукова. Последний рассказывает, что несколько минут после часу пополуночи к нему явился собственный ездовой цесаревича с собственноручной запиской его высочества, написанной весьма спешно и взволнованным почерком.
Записка гласила: "Собрать тотчас же полк верхом, как можно скорее, с полной амуницией, но без поклажи, и ждать моих приказаний. Константин Цесаревич". На словах ездовой прибавил: "его Высочество приказал мне передать вам, что дворец окружен войсками, и чтобы вы зарядили карабины и пистолеты боевыми патронами".
Приказания были исполнены, а в третьем часу ночи полковой адъютант Ушаков (здесь командир "сенатских рот", состоящих из офицеров, солдат и курьеров при Сенате для караулов и посылок) передал Саблукову известие о смерти Павла I.
К 11 марту конногвардейский полк помещался (с 15 ноября 1800 года) в доме Гарновского у Измайловского моста, на огромном расстоянии от Михайловского замка. И несомненно, что гонец цесаревича выехал еще перед смертью Павла, "во время полного развития драмы". И цесаревич, однако, не требует немедленной помощи, а приказывает, держа полк под ружьем (должно быть из опасения беспорядков), ждать его приказаний, чем отнималась возможность самостоятельного выступления у Саблукова.
Итак, мы видим, что в решительную ночь Константин принял участие, и притом, в противоположность брату, активное, в цареубийстве 11 марта. Эта основная улика подкрепляется рядом иных. Среди них главная - назначение Саблукова дежурным полковником. Мы видели, как трепетал пред отцом накануне убийства Константин; лишь последняя игра, где на карту было поставлено всё, могла заставить его, ради успеха заговора, решиться на важное нарушение военной дисциплины.
Да и само по себе мнение сторонников невинности Константина маловероятно. Утверждают, "что он не знал о заговоре", но не знать о нем, ничего не подозревать, было невозможно. В заговор были посвящены все. Все были прямыми или косвенными его соучастниками, преступниками или укрывателями их.
Когда, в скором, об убийстве говорили извозчики, когда о нем знали все офицеры Семёновского полка, когда о нем предупреждала юного Евгения Вюртембергского любовница Павла (?), когда в заговоре были собственный брат Константина (здесь уже император Александр Павлович), командиры подчиненных ему полков и близкие ему люди, когда, одним словом, заговор его окружал, Константин не мог не знать о нём.
А зная, делался тем самым косвенным пособником; отношения с отцом делают его участие в заговоре возможным, изложенные соображения - вероятным, а поведение 10-11 марта - несомненным. Можно лишь предположить, и тем объясняется свидетельство о неучастии Константина, что он был посвящен в заговор лишь незадолго до 11 марта. Но посвященный в него он сразу начал действовать.
Что заставило Константина вступить в среду убийц отца? Страх. Ужас и трепет, внушаемый Павлом, дошел до такой степени, что приходилось решаться на все, лишь бы избавиться от страха. Страх породил отчаяние, отчаяние толкнуло в заговор.
Старались многократно представить, что горесть, испытанная цесаревичем после смерти отца, не позволяет зачислить его в ряды заговорщиков. Мы знаем действительно, что, узнав об убийстве, цесаревич заливался слезами, со слезами на глазах клялся он матери в невинности. Де Санглен (Яков Иванович) передает, что, увидев вольно расположившихся заговорщиков после убийства, гневный Константин Павлович сказал: "Я бы всех их повесил ".
Но, не говоря о том, что такую же горесть проявлял и Александр, что ту же клятву давал и он, заметим, что главную роль играла здесь не печаль, а растерянность, потому что Константин, как говорит Th. Bernhardi (Теодор фон Бернгарди. считавший его невиновным) был "in solchem grade erschreckt, dass er darüber alle Fassung und Haltung verloren hatte (напуганный до такой степени, что потерял к тому времени всякое самообладание)".
Страх и страх, это была стихия, в которой жил цесаревич в павловские годы, и первое чувство, испытанное им после 11 марта, было именно избавление от страха: на ежедневных парадах он, "не испытывая более страха (как) пред отцом, горячился и шумел более, чем прежде".
И эта же радость избавления звучит и в письме Константина к его возлюбленной, княгине Е. Любомирской (?). 14 марта цесаревич пишет: "У нас большая перемена. Моего отца нет в живых. Мой обожаемый брат - император. Его все обожают. Весь Петербург как бы снова родился, а Россия, мое дорогое отечество, свободно дышит грудью".
Чувства братские, чувства патриотические, главное, чувство освобождения, и ни звука сыновних чувств. "Моего отца нет в живых". Ни сожаления, ни осуждения, одно безразличие. Этот важный автобиографический документ разбивает все легенды о великой печали Константина после смерти Павла.
Отметим еще одну черту. Умирающий Павел, когда его душили, заметив среди убийц одного конногвардейца в красном мундире и приняв его за сына Константина, крикнул: "Grâce, monseigneur, grâce. Par pitié de l'air, de l'air" (Смилуйтесь, смилуйтесь. Из жалости - воздуху, воздуху (подстрочник)). Но милосердия не было.
1915