«Вне зависимости от личности, у интеллигенции звучит та же музыка, что и у большевиков».
(Александр Блок)
…Последние годы существования Российской империи, Петроград, напоённый воздухом грядущих перемен. Весь город распевает песенки артиста «грубого стиля» Михаила Савоярова, популярность которого не имеет границ. Ноты его песен печатаются огромными тиражами под издательским грифом «Колоссальный успех», а фотографии исполнителя, выполненные в виде почтовых карточек, продаются мальчишками-разносчиками на каждой столичной улице.
Любимый эстрадный образ Савоярова - пижон, посетитель злачных мест, являющийся перед публикой во фраке с хризантемой в петлице, в цилиндре и с тросточкой. Но у Савоярова была еще одна сценическая маска – питерский нагловатый босяк, эдакий клошар, для которого сочинялись специальные куплеты. «Я — босяк и тем горжуся, Савояровым зовуся», - провозглашал артист в начале каждого выступления, которые проходили ежедневно при полных аншлагах.
Именно тогда в одном из переполненных кафешантанов эстрадника-куплетиста увидел Александр Блок и пришел в неописуемый восторг от его эксцентричного, почти шутовского исполнения. Манеру Савоярова Блок взял за образец, и стал приводить «послушать и поучиться» всех, кто исполнял блоковские произведения с эстрады или со сцены.
«Сегодня я гений!» - увенчал себя личной славой Александр Блок, закончив в январе 1918 года поэму «Двенадцать». Как получилось, что частушечное, пронизанное грубым жаргоном произведение стало поэтическим завещанием одного из самых музыкальных поэтов России?
А ведь сам Блок свою поэму вслух перед публикой никогда не читал, даже и не пытался – не хватало артистизма. Читала жена, но делала это из рук вон плохо, хлопоча лицом, не к месту жестикулируя и расставляя голосом акценты совсем не там, где это требовалось. Однажды поэт пришел к Савоярову вместе с Любовью Дмитриевной Менделеевой:
«…Люба, наконец, увидала Савоярова, который сейчас гастролирует в «миниатюре» рядом с нами. — Зачем измерять унциями дарования александринцев, играющих всегда после обеда и перед ужином, когда есть действительное искусство в «миниатюрах»… Ещё один кол в горло буржуям, которые не имеют представления, что под боком».
Тетка Александра Блока и одновременно его первый биограф Мария Андреевна Бекетова в своих воспоминаниях писала, что любимцами Блока были два талантливых куплетиста — Савояров и Ариадна Горькая, которых поэт «совершенно серьёзно считал самыми талантливыми артистами в Петербурге», бывая почти на всех их концертах и показывая на примере их исполнения Любови Дмитриевне «как надо читать поэму “Двенадцать”. Для Блока искусство Савоярова было настоящим, живым, непосредственным и сильным. Оттого оно так и нравилось Александру Александровичу».
После «Двенадцати» Блок не написал почти ничего - не смог, или все, что хотел, им уже было сказано? «Все звуки прекратились… Разве вы не слышите, что никаких звуков нет?», - отвечал поэт на вопросы о своем молчании.
Завораживающий голос поэтики Блока сгорел в огне революции: перед смертью он в бреду просил уничтожить все оставшиеся экземпляры последней поэмы. На «Двенадцати» Блок надорвался», - написал Маяковский в некрологе поэту, выразив общее мнение литературной общественности. Да и не приняла эта общественность эпатажную поэму: от своего протеже отвернулась Зинаида Гиппиус, от участия в вечерах, где поэму заявляли к прочтению, отказывались Анна Ахматова и Федор Сологуб, а Николай Гумилёв - тот и вообще написал, что «Блок вторично распял Христа».
«Трагический тенор эпохи» не изменил своей музе, хотя Октябрьская революция и заставила его переосмыслить звучание собственного страстного и певучего стиха: неземные «Стихи о прекрасной даме» отразились ярким отблеском в пламенных строках «Двенадцати».
«Интеллигенция всегда была революционна. Декреты большевиков — это символы интеллигенции. Брошенные лозунги, требующие разработки. Земля Божия… разве это не символ передовой интеллигенции? Правда, большевики не произносят слова „Божья“, они больше чертыхаются, но ведь из песни слова не выкинешь», - убеждал Блок. Правда, кого – себя?
Наверное, лучше всего обрисовал мятущуюся душу Александра Блока Владимир Маяковский:
«Помню, в первые дни революции проходил я мимо худой, согнутой солдатской фигуры, греющейся у разложенного перед Зимним костра. Меня окликнули. Это был Блок. Спрашиваю: «Нравится?» «Хорошо», — сказал Блок, а потом прибавил: «У меня в деревне библиотеку сожгли».
Вот это «хорошо» и это «библиотеку сожгли» было два ощущения революции, фантастически связанные в его поэме «Двенадцать». Поэма не могла не появиться у Блока - она рождена самим временем. Поэзия была для Блока, по словам Владислава Ходасевича, «первейшим, реальным духовным подвигом, неотделимым от жизни».
Серебряный век закончился…
Спасибо, что дочитали до конца! Подписывайтесь на наш канал и читайте хорошие книги!