К моему стыду, первое сказанное мною слово было нехорошее. Слово было матерное, и произнес я его настолько отчетливо, что даже уже крепко подвыпившие лесорубы, присутствовавшие тогда, невольно завертели вихрастыми головами по сторонам, разыскивая сказавшего.
Так как я еще ходил под стол пешком, они выволокли меня на свет и поставили на табуретку сказав: «Ну-ка, ну-ка, давай еще разок!»
Тут же присутствовал и мой отец, не скрывающий своей радости. Чего от меня хотели, я не понял, и только морщился от табачного дыма, в облаке которого я стоял.
Ничего от меня не добившись, меня вернули обратно под стол и сразу забыли, увлеченные своей болтовней. Но с того времени я запомнил, как важно вовремя произнести нужное слово.
Случалось мне в юности ошиваться в кругу цыган. Я восхищался тем, как они ловко на не родном для них языке пудрили мозги доверчивым гражданам. На свой язык они переходили, когда что-то нужно было скрыть от посторонних, примерно как наши кичливые дворяне переходили на французский перед своей дворней, не догадываясь, что эта самая дворня разбирается во взглядах и выражениях куда лучше их самих. Вот и у цыган, когда между ними происходили эмоциональные разборки, все было написано на лицах и понятно без слов. Они пользовались в этих случаях своим матом. Это я узнал позже, и мне сразу захотелось овладеть этой магией, когда одно слово могло хлестнуть больнее кнута и прекратить сопротивление. Один мой приятель цыган стал помаленьку меня просвещать.
Недолго проходило мое обучение, и вскоре судьба нас разлучила. Что удивительно: всё, что я знал из цыганского, с годами забылось, а мат сохранился в моей памяти и по сей день.
Однажды, уже в Москве, в выходной день я оказался в толпе цыганок в пестрых нарядах. Они заполонили весь тротуар и приставали к прохожим. Зацепили они и меня, и, когда одна из них попыталась поглубже заглянуть мне в глаза, я на ее родном языке послал ее очень далеко и надолго. Не ожидая от меня такого оборота, она встала, как вкопанная. Таким способом я сохранил в кармане свои деньги и часы на руке, сделав цыганке ручкой и возблагодарив своего давнего приятеля в душе. Вот что значит слово, пусть и нехорошее, но к месту сказанное.
Когда случилось мне по хозяйственной части служить при Посольстве России в Греции, со мной служил один коллега, который тоже был ценитель своего языка. Он принципиально не учил греческие слова, поскольку был уверен, что ему это не пригодится. Он всегда выражался на родном русском, не задумываясь, понимают его или нет. Для большей убедительности он еще показывал пальцем, кивал в знак согласия или вертел головой, если не согласен. Обычно он своего добивался.
Больше всего его привлекали развалины Акрополя, где он подпитывался мифологией, даже не удосуживаясь что-нибудь почитать о нем. Он черпал духовную силу, поглаживая ладонями расколотые колонны или ступени, и таким образом заряжался энергией древних эллинов.
Когда к нему приехала погостить жена, то, разумеется, вечером он повел ее в таверны, расположенные у подножья Акрополя и рассчитанные на туристов. После он рассказывал, что посетителей было мало и он выбрал столик с прекрасным видом на развалины. Услужливый официант предложил им меню, но он отмахнулся, показывая по привычке пальцем на блюда в витрине. Ему хотелось удивить супругу морскими деликатесами. Выбирая вино, он столкнулся со странной манерой официанта, который, предлагая бутылку, почему-то говорил ему: «Нет», — а сам кивал и льстиво улыбался.
После того, как все блюда принесли, его жена занервничала, ей казалось, что выходит дороговато. Чтобы успокоить ее, он опять поманил официанта и, обводя пальцем все содержимое на столе, спросил медленно и членораздельно, конечно, на русском: «Скажите, это не дорого будет стоить?» Официант ответил: «Нэ-э!», — кивая утвердительно. На этот раз они поняли друг друга, и жена тоже сделала кивок головой в знак согласия.
Это растопило лед между супругами, и они принялись за деликатесы, запивая их хорошим вином. Плотно подкрепившись, они уже советовались, сколько оставить чаевых. Он попросил счет. Увидев на бумажке цифру 100 с зачеркнутой буквой «Е», он все осознал и скорчился, как будто ему дали под дых.
Что там происходило дальше, он в пересказе дипломатично умолчал, но желаемый эффект был испорчен — жена не разговаривала с ним неделю. Он хотел разобраться по-пацански и разбить камнем витрину, но ему уже было за пятьдесят и он струсил. Правда, он всё же извлек из этого урока уважение к цифрам и впредь с продавцами торговался посредством калькулятора, доводя последних до кипения, отчаянного размахивания руками и криков «Охи! Охи!»
Последний лингвистический опыт у меня был в среде среднеазиатских рабочих, с которыми мне приходилось общаться. Разговаривали мы, конечно, на русском, а между собой они переговаривались по-таджикски, хотя сами были из Узбекистана.
Я был у них начальником и общался всегда с бригадирами, а уже те в свою очередь переводили всё остальным рабочим. Опять мне захотелось углубиться в древнюю цивилизации и, разумеется, требовался мат. Немногие из них согласились посвящать меня в сакральные тайны своей культуры, ссылаясь на недопонимание, но один, очень порядочный парень, все же согласился, полагая, что это мне требуется для дела.
Одни рабочие всегда работают группами: один мастер и два-три подсобника. Особенных хлопот у меня с ними не возникало, все шло по накатанному порядку. Другое дело — индивидуальные профессии, электрики и сантехники, с ними мне приходилось вникать в суть и разъяснять всё в мелочах, дабы избежать аварии. Незнание предмета всегда влечет многословие и уводит от ответственности. Так случилось и на тот раз, когда один из так называемых электриков полез в силовой щит, громко о чем-то разговаривая с напарником и не обращая внимания на опасность. Мне пришлось громко произнести нехорошее слово и отшвырнуть его от щитка. Оно прозвучало как гром среди ясного неба. Рабочие раскрыли рты и округлили глаза, и долго так стояли, переводя взгляды друг на друга и не двигаясь с места. «Наверное, они так благодарят судьбу, которая им даровала такого прораба», — лестно подумал я о себе. Но на самом деле все было гораздо проще. Таджики не сентиментальный народ и не стали бы горевать или восхищаться тем, чего не случилось. Их озадачило другое, а именно — откуда я знал так хорошо их язык? Я, конечно, не стал разубеждать их.