Все началось с фотографии. Обычной цветной фотографии в бархатистом фотоальбоме, внезапно обнаружившейся позади другого снимка. Кто-то сложил две карточки вместе и засунул их в один кармашек – в этом пока не было ничего необычного.
Развалившись в мягком кресле, я вдыхала знакомый с детства аромат бабушкиной «однушки» - запах корицы, горького шоколада и ванильных сухарей, пропитавших деревянные внутренности старинного буфета. Для бабушки чаепитие было своеобразной церемонией, которую нельзя было нарушать. Сначала на стол водружалась роскошная кружевная скатерть. Потом торжественно вносился самовар – пусть электрический, но все же. За ним наступала очередь пузатого чайника, фарфоровых тонких чашек с блюдцами, позолоченных ложечек. Выставлялись розетки с вареньем: яблочным, абрикосовым, айвовым… Вазочки с сухарями, сушками …
- А вот эта баночка – на особый случай! – говорила обычно бабушка. И с гордостью ставила на стол свой последний дар – банку экзотического варенья. Из лепестков роз, из грецких орехов, из кедра…
Гости в момент сервировки стола должны были чинно сидеть в креслах с фотоальбомами, и почтительно прикасаться к памяти предков. Но в этот раз что-то пошло не так.
- Ой, я такой снимок впервые вижу. Почти всех узнаю. Вот мама еще молодая, вот соседка-парикмахерша… и девушка какая-то незнакомая. Ее я не видела. Это кто?
- Никто! – заявила бабушка. – Это я уберу, это случайно здесь оказалось. Дай сюда!
Она проворно подскочила ко мне, выдернула из рук фото, и положила его в стол, туда, где хранила только очень важные документы. Такое поведение показалось мне странным, но я решила не портить эту маленькую семейную встречу. Если бабушка не считает нужным пояснять мне кто такая эта Люба (я успела прочесть надпись на оборотной стороне снимка), значит, так тому и быть. Тем более, ничего необычного в девушке с фотографии и не было. Бледная, худенькая. Только волосы огненно-рыжие, почти красные, синий парикмахерский передник. Впрочем, какая разница, бабушка, как и любой человек, имеет право на свои секреты.
Мы пили чай из «парадных» фарфоровых чашек, обсуждали родителей моих бывших одноклассников. С некоторыми из них бабушка до сих пор поддерживала связь, перезваниваясь по телефону. Затронули несколько актуальных тем из серии «деньги на картах не храни, сто процентов обманут», и «в городе снова появились тараканы». Обсудили магнитную бурю, которая вздрючивает давление.
Честно говоря, все эти слова не содержали в себе особого смысла. Важна была церемония чаепития. Возможность сидеть рядом, заглядывая друг другу в глаза. Слышать бабушкин голос. Касаться ее руки… Я очень ценила эти моменты, но в тот раз явно почувствовала – бабушка очень напряжена. Возможно, даже напугана. Я даже пожалела о том, что своими неосторожными действиями вызвала в ней эти чувства. И дернул же меня черт спросить про фотографию…
- Береги себя! Храни тебя бог! – шептала бабуля. И мелко крестила меня, пока я одевалась в прихожей. Я вышла за дверь, и только дойдя до лифта вспомнила, что у бабушки остался мой шарф. Само собой, я решила вернуться. И уже готова была снова позвонить в дверь, как меня остановили громкие звуки телефонного разговора, доносящегося из квартиры. Дом был старый, построенный еще в те времена, когда звукоизоляция между помещениями была ужасной. И благодаря этой жуткой слышимости, а еще легкой бабушкиной глухоте, я и услышала разговор, происходящий за хлипкой дверью.
- Да, внучка была! Да вот нашла фотографию Любоньки. Зачем я храню? Рука не поднялась выбросить. Вдруг осерчает покойница? Пусть уж лежит, прошлое ворошить не надо. Сами-то как? Мы - нормально… По возрасту и по погоде…
Это диалог еще больше разжег во мне любопытство. Во мне спорили два чувства. Боязнь еще больше расстроить бабушку и желание узнать семейный секрет.
Впрочем, был еще один, нетравматичный для бабушки способ узнать правду. Одну из запечатленных на фото дам я знала, по крайней мере, внешне. Это была бабушкина приятельница-парикмахерша. Ей она сохраняла трогательную верность всю жизнь, каждые два месяца обновляя стрижку. И хоть круглые женские прически-шапки с лакированным начесом казались мне старомодными, зато бабушка была уверена – лучше мастера просто нет. Теоретически, если зайти в парикмахерскую, можно там что-то выведать… Так я и поступила.
***
- Здравствуйте, а можно концы подравнять без очереди? – спросила я, открыв тяжелую пластиковую дверь «салона». В нос мне тут же ударил едкий запах чего-то вонючего. Запах курятника или деревенского туалета. А может, и того и другого одновременно.
- Можно, присаживайтесь! На запах не обращайте внимания – мы тут химзавивку делаем! – пояснила парикмахерша. Очаровательная старушка с сиреневыми локонами. Я была удивлена тем фактом, что она до сих пор работает. Хотя лет ей должно быть уже…
Я присела, и дерматиновое кресло подо мной издало неприличный хлопок. Если не хуже. На журнальном столике лежали журналы десятилетней давности. А на стенах висели картины еще более древние. Мне кажется, такие стрижки появились тогда, когда я только пошла в школу. В зале было всего два кресла. Одно обслуживала бабушкина приятельница, другое – более молодая дама. Ну как – молодая. «Молодке» было лет шестьдесят. Этот салон определенно застрял где-то во времени. А его обитатели сами этого не заметили.
Тем не менее, и парикмахеры, и клиентки, были очень довольны друг другом. Когда одно из кресел освободилось, я поспешила задать волнующий меня вопрос. Мол, не знала ли старшая парикмахерша когда-нибудь девушку по имени Люба? Любанька…
При этих словах ножницы выпали из рук старой парикмахерши. И мне показалось даже, что ее фиолетовые кудряшки чуть приподнялись.
- Нет, никого не знаю! – резко ответила она. И замолчала. Кстати, несмотря на многолетний стаж, срез получился неровным. Пришлось срезать больше, чем я задумывала изначально.
Я расплатилась, и грустная вышла из салона. Мало того, что ничего не узнала, еще и расплатилась своими волосами. Но стоявшая на крыльце с сигаретой «младшая» парикмахерша вдруг остановила меня.
- Ты про Любаньку хотела узнать?
- Да! – опешила я.
- Ну так слушай, расскажу тебе, пока хозяйка не видит. Короче говоря, тридцать лет назад работала тут девица. Она к нам из деревни приехала, из Ленинки. Знаешь такую?
- Да знаю, бывала пару раз. Только сейчас от нее не осталось ничего, два дома, да десятки заброшенных изб, в которые даже воры не наведываются.
- Ну да, уже тогда медленно умирала деревня. Молодежь вся в город подалась. Любонька в том числе. Она тогда в ученицах у начальницы моей ходила. Пыталась денег заработать, закрепиться здесь. А родители в деревне остались. Только времена тогда лихие были… Кругом бандиты, гопота… А если девушка красивая. Зря она волосы в тот день покрасила.
Нам тогда новую краску привезли – до этого все хной в рыжий красили. А тогда появилась эта краска импортная… как же ее … Волосы получались – загляденье. Горят на солнце красным огнем. Вышла Любонька из парикмахерской, тут ее и заприметила братва. В машину втащила, и…
- Убили?
- Нет… Но может и лучше, если бы убили. Она потом к нам пришла заплаканная, на лице синяки, ноги в ссадинах. Коленки вместе держит, за живот держится. Сразу поняли, что случилась беда. Тогда много девушек и баб через это прошли, кто не сберегся. Беспредел такой был…
- А милиция?
- А что милиция? Они и сейчас-то далеко не все такие дела до суда доводят. А уж тогда они сами этих бандюков и крышевали. А девушку кто защитит? Ну, дали ей отгул. Отпустили в Ленинку к родителям на два дня. Пусть выплачется девка. У нее мать была, пьющая, правда. И отчим, хороший человек, спокойный, он ей как отец. Мать-то ничего не сказала. Сказала – терпи, такая наша бабья доля. Не ты первая, нечего было в таком виде ходить. А вот отчим. Подучил он ее, короче говорят. План они с ним разработали, типа. И в парикмахерскую она не вернулась. Только ножницы у нас пропали.
- А в чем план?
- А в том, что все эти молодцы, что Любаньку нашу истязали, стали пропадать по одному. И каждого из них находили с ножевым ранением. Только поговаривали, что не нож это был. А парикмахерские ножницы. Сначала, правда, значения этому не придавали. Тогда молодые ребята погибали пачками, в разборках, в драках. Может быть, конкуренты на них наехали. А вот последний понял, что к чему, носил с собой ствол, да оглядывался. Любонька его, видать, на закуску оставила… И своего добилась. Нашли его мертвым. Ее – рядом, метров сто смогла проползти, он выстрелить успел… Потом посидели тут, сделали ей поминки, все по-человечески: кисель, лапша, пироги.
Только с Любонькой не все так просто. Видели ее потом. И во многих местах. По всему нашему району видели. Волосы красные, огнем горят. В синем переднике. Бледная, злая. В каждой руке парикмахерские ножницы.
- Как же ее видели, если она умерла…
- А вот так…
Парикмахерша затушила сигарету, швырнула бычок в урну и скрылась за пластиковой дверью.
***
- Кать, тебе чай черный или зеленый? – кричала мама из кухни.
- Зеленый! – отозвалась я. Мама вбежала с чашкой, и снова скрылась в коридоре.
- А сыр будешь?
- Нет. Я на диете.
Мама, будто не услышав меня, снова ворвалась в комнату, и положила передо мной кусок сыра и булку. Она обладала удивительной особенностью избирательной глухоты, особенно если речь шла о том, чтобы сесть на диету.
- Телевизор тебе включить?
- Да нет, давай лучше поговорим.
Несмотря на эти слова, мама схватила с полки пульт, и включила какие-то местные новости.
«Сегодня мы рассмотрим роль мужских образов в русской кинематографии…»
- Ну ма-а-ам! Я не так часто здесь бываю, я приехала с тобой поговорить. А вы с бабушкой какие-то странные. Все у вас какие-то тайны, секреты. Я у бабушки фотографию видела. Она ее зачем-то прячет. Спросила, что на ней – так бабушка мне ничего не сказала.
- Это какую фотографию, ту, что с Любонькой, что ли?
- Да, ты знаешь ее?
- Видела пару раз. До того, как с ней несчастье случилось. Ты еще мала, чтобы знать об этом!
- Мне тридцать пять скоро, мам!
Мама, наконец, перестала хлопотать, села, вытерла руки о передник, поправила очки.
- Ну что я могу сказать, тогда время такое было. Небезопасное для женщин. Я до сих пор считаю, что нужно быть осторожнее. Ты вот ездишь везде на такси. И по ночам тоже. Я бы на твоем месте дома сидела по ночам.
- Я не по ночам езжу, а вечером. Там вызов фиксируется, к тому же я очень редко езжу, только когда возвращаюсь из гостей.
- А преступникам не все равно, откуда ты возвращаешься? У них свой интерес. Любонька вон вообще за сигаретами для начальницы вышла. 200 метров нужно было пройти до ларька. Днем. И что в итоге?
- И что в итоге? Мне так толком ничего никто и не сказал.
- Потому, что ты все равно не поймешь. Ты же мать не слушаешь. Но я тебе одно могу сказать. Мы с бабушкой не суеверные. Мы – мудрые. И жизнь эту знаем получше тебя. Вот ты в подкову веришь, что у нас на двери висит?
- Нет, если честно.
- А она помогает даже тем, кто не верит. И Любонька. Она тоже помогает даже тем, кто в нее не верит. Если что, ори прямо: «Люба, Люба!»»… Она придет. Тебе пирог дать?
- Нет. Я на диете. Ну мааам…
***
- Доброе утро девушка! Если оно, конечно, доброе. Что у вас стряслось?
Опухший, невыспавшийся и пропахший сигаретным дымом мент сверлил меня маленькими глазками-пуговками. Надо же, какая неприятная у них тут обстановка. Грязный пол, обшарпанные стены, доски объявлений с висящими на них ксерокопиями, по которым можно опознать елку, велосипед и пару трамваев, но никак не преступника.
- Ничего страшного не случилось. Но могло. Не хочу, чтобы случилось с другими.
- От оно как… Проходите! – мужик жестом пригласил меня в кабинет, еще раз ощупав взглядом.
Он насыпал в чашку растворимый кофе, долго тер лицо, зевал, вздыхал, и, наконец, приготовился слушать.
– Вы вчера пили, наверное? – сразу поинтересовался он.
- Нет, с чего вы взяли? – удивилась я. – Но по рассказу похоже, что пила. Если не что похуже.
- Это мы потом достоверно установим. Ну, рассказывайте.
- Значит, вчера, в 22.04 я вызвала такси. Этот вызов у меня зафиксирован. А то знаю я вас, пила, юбку короткую надела. А вот потом мой телефон разрядился.
- И дальше что. У вас любовь была с таксистом?
- Нет. Такси сошло с маршрута. Мы почему-то ехали в лес. Я требовала остановить. Он не слушал меня.
- Вы уверены, что он это нарочно сделал. Может, он просто заблудился?
- Уверена. Так вот. Мне пришлось принимать решение. Я не могла прыгать из машины на полном ходу, я не каскадер. Пытаться ударить водителя или перехватить управление – стопроцентная авария. Позвонить никуда не могу, телефон разрядился. Ну что же, приняла решение ждать. Сопротивляться уже на когда остановимся. И вскоре мы действительно остановились посреди леса.
Таксист молчал. И я молчала.
- Я буду сопротивляться! – сказала я.
Только он меня в два раза больше. Огромный мужик. А у меня нет ничего, кроме разряженного телефона. И ночной лес кругом. Далеко не убежишь.
- И?
Я вспомнила, что есть такая примета… Что нужно сказать специальные слова… Позвать кое-кого, впрочем, это не важно.
Я смотрела на него, а он смотрел перед собой, и вдруг в его глазах я увидела удивление, а потом ужас. Я проследила за направлением его взгляда. Лес будто осветился лунным сиянием. И в нем мы увидели, что с крыши свисает копна ярко-рыжих волос. А потом что-то металлическое ударило по стеклу. Мне показалось, что это были ножницы. Он тронулся с места и помчался в город. А она бежала за нами. Бледная молодая девушка, светящаяся в лучах луны. И ее рыжая грива развивалась на ветру. На ней был надет синий фартук. Призрачное сияние освещало все вокруг, и я видела ее, как днем. И он ее видел. Когда мы выехали из леса, она отстала. Он извинился. Сказал, что у него заглючил навигатор. Довез до дома. Деньги с карты списались автоматически. На мне нет ни повреждений, ни синяков. Со мной ничего не случилось, кроме того, что я очень испугалась. Но я хочу, чтобы вы зафиксировали где-то во внутренних бумагах его номер. Вдруг в его машину сядет кто-то еще?
Мент закурил в задумчивости. Поблагодарил, но сказал, что оснований для возбуждения дела, конечно, нет. Нет ни преступления, ни пострадавшей. Мои слова против слов таксиста. Да еще видения эти. Но все равно, спасибо, девушка. Берегите себя, не пейте.
Я уходила с тяжелым чувством на душе. Мне не поверили, но я ведь должна была сообщить…
В этот момент в кабинет вошел еще какой-то мужик. Молодой, плечистый.
- Что там? – раздраженно спросил он, показывая глазами на меня.
- Да ничего! – ответил сонный мент. – Как обычно, Любонька…