У печки беленой молодка лебедем, да крылья сломаны… Бел день – оковами.
А ночь – подруженька и лгать – не нужно ей. В слезах всю ноченьку… Домаху потчует:
«Домаха – матушка, поешь оладушков! Прими, любезная, коль не побрезгуешь.
Поплачу в устьице… День с ночью - пусто всё. Мне поп рассказывал – за грех наказана. Мой ладо миленький в чужбине сгинул-то… Ой, детки малые… А я ж не старая,
Но в землю глядючи, считаю - годы чьи? Мои ли вдовии - платку покорные,
Иль дело мужево возьму… А сдюжу ли? Мне, страшно, матушка, избы Хозяюшка!
Тебе пожалуюсь. Родня ж без жалости мне прочит в будущем - на паперть в рубище. На косах золото, а сердце сколото. И стан – берёзонька, а горьки слёзоньки.
Глаза, что ноченька… Да одиночество. И братья жадные к полудню - жабами…»
…Уснёт с обидою, что горе выдало. С рубахой мужевой, с душой застуженной.
И в снах невесело… А ночь, кудесница навеет мороком, рассвет нескоро как… С рассветом по двору пошли «голодные», до злата жадные «родные» жабами.
В конюшню шастаю