Это было 1 июня — День защиты детей. В микрорайоне, на летней сцене между двумя пятиэтажками, завод организовал праздник: самодеятельность, конкурсы, микрофон и вот это всё.
Был теплый летний вечер, мне было шесть лет, мы были с мамой, только что забравшей нас из детского сада. В какой-то момент я вышла на сцену, чтобы спеть. Впервые взяв микрофон в руки, я была потрясена открывшейся мощью. Сначала я осторожничала, но в припеве, зная, что там нет ни одной буквы «р», со всей самоуверенностью и чувством, на которое было способно мое тщедушное тело, запела:
Пусть всегда будет солнце!
Пусть всегда будет небо!
Пусть всегда будет мама!
Пусть всегда буду я!
У меня была уверенность, что я точно спою куда надо, потому что у меня отличная, прямо-таки замечательная просьба! Пусть будет так! Я была обычным советским ребенком и не могла назвать, Кто должен был услышать, просто чувствовала и всё. Зрители на скамейках перед сценой смеялись и хлопали, мне дали подарок, я была абсолютно счастлива. Но моя мама была мрачнее тучи, ей было стыдно за меня: в своей песне я не попала ни в одну ноту.
Эта песня мне дорого обошлась. В тот момент мама абсолютно уверилась в отсутствии у меня музыкального слуха. Когда я попросила отдать меня в музыкальную школу, меня ждал категоричное: "Тебе нельзя, тебе медведь на ухо наступил". В повреждение медведем я поверила, но была упертая и течение нескольких лет искала способы:
— Мама, мне учительница по музыке сказала, что у меня есть слух. — Нет, у нас денег нет на пианино.
— Мама, мне девочка в классе сказала, что у нее тоже нет пианино, но можно заниматься в самой школе... — Нет, учиться на пианино дорого, 10 рублей.
— Мама, Марина (моя двоюродная сестра) учится на домре за три рубля! Я долго выбирала подходящий момент выложить маме этот убийственный аргумент про пузатую балалайку, но и он не сработал.
И я поняла, что поздно. К тому времени медведь потоптался на горле и прочих частях тела, ответственных за звукоизвлечение. У меня появился панический страх выступлений, я картавила, у меня не было нужного слуха, и стала старой для музыкальной школы. Я сдалась.
Но в 15 лет в доме появился музыкальный инструмент – папина гитара. Она провалялась больше десяти лет в гараже, была рассохшаяся, а струны отстояли от грифа почти на сантиметр, но это был шанс. Я стала играть для себя и худо-бедно что-то у меня даже получалось, но только когда я одна.
Мне был 21 год, пока мама была в ванной, я пела в своей комнате. Потом она зашла ко мне и спросила:
— Что у тебя за пластинка с бардом играла? Мне нравится.
Я ощутила, как внутри меня черным вулканом прорывается яростный крик: «Я же тебе говорила!» И страшно испугалась глубины этой черноты и всю свою силу направила, чтобы подавить себя, не показать, что внутри. В нашей семье не говорили о чувствах, мы их как бы забывали. А как забыть, если я такая злопамятная? И я не хотела прощать. Ведь если простить, значит, музыка — это моя ответственность, а это было слишком больно. Умом я понимала, что мама признала мои способности, но сердцем — нет.
Потому в редкие моменты, когда я оказывалась рядом с гитарой и меня просили петь, я извергала чудовищную токсичность. Можно только удивляться, как окружающие терпели мои бесконечные «я-не-буду-не-умею-плохо-пою». Хотя, да, мое тело настолько зажималось медведем-перфекционистом, что петь мне было действительно очень трудно и стрёмно. Когда я соглашалась, мама всегда просила одну песню, про гвоздь. Она пелась тоненьким, почти детским голоском (он у меня такой и был): «Любви моей ты боялся зря, не так я страшно люблю». Мама слушала и плакала, как девочка. Моя большая, сильная мама, как маленькая, трогательная девочка. Она просила повторить, но я отказывалась. «Я такая же как ты, я тоже могу не давать того, что тебе хочется». Нет, я так не говорила, я даже так не думала и не осознавала эту месть, я ранила бессознательно. Так же, как и моя мама. Нет, она не запрещала мне, она спасала меня, от той боли и разочарования, которые сама прожила в детстве. У нее тоже был свой медведь, который наступил на что-то очень нежное и ценное, и это было больно. Мы так похожи.
Мама умерла неожиданно, но за день до смерти мы так чудесно посидели в парке и поговорили. Я не знала, что это прощание, но мне было так тепло, что я держала её руку. После смерти внутри меня долго пелась песня: «Служили два товарища, ага, служили два товарища в одном-одном полке» и мне было спокойно. Как и сейчас, когда вулкан претензии выпущен в безопасном месте и залечен словами сердца: «Прости меня, мама».
Когда в шесть лет, не попадая в ноты «ре-ре-соооль-ля-си-ля-соль», я пропела, Бог услышал меня — моя мама со мной всегда. Мама, скрытая от меня за большой, категоричной мамой детства; за маленькой обиженной девочкой; моя радующаяся, любящая, сильная мама, которая принимает меня такой какая я есть. Со всеми моими ошибками непопадания в ноты жизни. И радуется, чтобы я не сделала, потому что это и есть жизнь.