Я жила в маленьком украинском городе и работала в библиотеке. Работником я была совсем юным, тогда еще без образования. Когда-то это была серьезная и довольно обширная библиотека, но к тому времени, как я туда устроилась, фонд значительно уменьшился, да и количество сотрудников тоже. Их осталось всего двое: я и заведующая, пожилая интеллигентная дама.
Однажды идем мы с ней по городу с какого-то мероприятия, а она говорит: "Ой, смотри-ка, плиточки валяются, давай себе подберем и возле библиотеки уложим".
Как я, такая красивая, в платьице и туфельках, потащу эти плитки? Как я возьму их в свои руки? При этом мне придется наклоняться и рыться в земле. Меня волновал эстетический момент, а этический лишь слабо отзывался неприятной щекоткой где-то внутри. Хотя теперь мне кажется, что чувство прекрасного - еще более верный индикатор поведения, чем этическое чутье. Если в каком-то положении ты видишь себя некрасиво, нелепо, смешно, не надо в этой ситуации участвовать.
Мою начальницу такие вопросы не заботили, поэтому, пока я примеривалась к плиточкам и мысленно представляла нашу уродливую сценку со стороны, она легко подхватила с пыли несколько плиток и, даже не завернув их в какую-нибудь тряпочку, а лишь слегка отряхнув, засунула себе в сумку. Заведующая проделала всю операцию за секунды и с таким проворством, как будто всю жизнь этим занималась.
Иногда смотришь про дикую природу: вот ослабевшее животное легло, а вот им заинтересовались гиены. Они чувствуют момент, когда можно начинать потихоньку подбираться - сначала крадучись и озираясь, а потом уже не скрывая желания, отталкивая друг друга в гонке, кто быстрей успеет вкусить его плоти.
Город лежал, как больное животное. Ему было почти всё равно. Плиточки стали разбирать на дачи, аллейка превратилась в месиво песка и земли, вслед за этим исчезли розы, выродившись в шиповник, на газонах поднял головы бурьян, стали рассыпаться стены домов, пропала вода в трубах. В центре маленькие ёлочки незаметно выросли в огромные ели и закрыли небо, как в лесу. Это уже нельзя было назвать городской средой. Две трети людей выехали, и осталось лишь трепыхание жизни, а не жизнь.
И библиотеке плиточки не пригодились. Думали, уложим, и на входе будет меньше грязи. Но кто-то шел мимо и решил, что они ему на даче нужней. В итоге грязь установилась везде - глубокая, непролазная. Брошенные дачи стояли без хозяев, которые разъехались искать лучшей доли по чужим углам.
Зачем нам нужна была эта плиточка? Мы ничего не изменили. Вот эта местечковость, доходящая до абсурда: пусть не на моей улице будет грязь, а на твоей, - не так уж просто ее изжить, перерасти. Утащи хоть что-нибудь. Даже если ты интеллигентная пожилая дама - утащи.
Нет понимания, что, разрушая, ничего не построишь; что люди, город, страна - это одно существо. Единое. Загибается оно - загнешься и ты. Нет на свете ничего отдельного, не бывает. Даже небо и звёзды не отдельно от нас.