Солдатская каска

Это было суровой зимой 1942—1943 годов. Проделав тридцатикилометровый ночной марш в полной боевой выкладке, с пулеметами, минометами и боеприпасами на плечах (лошади были только под кухню и для санчасти), мы на рассвете, после короткой передышки с марша, бросались в наступление. Без соответствующей подготовки и достаточной огневой поддержки. Встреченные ожесточенным огнем противника, откатывались на исходные позиции, неся потери, чтобы на следующий день повторить все сначала. Особенно изматывали эти, едва ли не еженощные, марш-броски.

Изнуренные, измотанные долгими походами солдаты засыпали на ходу. Идешь, дремлешь с закрытыми глазами — и вдруг очнешься, наткнувшись на впереди идущего или забредя в сторону с проторенной дороги. Снова встаешь на дорогу и идешь опять, постепенно погружаясь в дрему, в полусон. Тяжелые веки так и смыкаются, их не разомкнуть никаким усилием. Идешь, механически переставляя ноги, до следующего препятствия. И там все повторяется.

Во время коротких привалов люди как подкошенные сразу валились в снег и моментально засыпали мертвецким сном. Только мощный храп раздавался над неподвижно распластанными разгоряченными телами солдат, окутанных клубами пара. И трудно было потом разбудить их, утомленных, чтобы они могли продолжить нелегкий путь. Слова уже не помогали, даже самые заковыристые. Тут уж командирам иногда приходилось пускать в ход руки и ноги, чтобы растормошить, разогнать сон и поднять людей, дать им очухаться.

Измотанные такими беспрерывными маршами и скупым фронтовым пайком люди часто старались освободиться от лишнего, как им казалось, груза: бросали свои солдатские каски, малые саперные лопаты, чтобы шагать было полегче. Тем более что наутро предстояло идти в наступление по глубокому снегу.

В деревенской многодетной семье меня приучили бережно относиться к вещам. И поэтому мне было невдомек, как это можно вдруг расстаться со своей каской; как бы ни было трудно, я с ней сжился, сроднился и считал ее частицей самого себя. И, как потом оказалось, не зря.

Однажды после ожесточенного боя наш 1178-й стрелковый полк ворвался на позиции врага в лесу. И мы заняли несколько вражеских блиндажей. Меня поставили на пост около входа в один из таких блиндажей — в тот, где разместилась чуть не половина нашего поредевшего батальона, — на место только что убитого часового, которого даже не успели еще убрать. Гибель часового я связал с только что закончившимся вражеским артиллерийско-минометным налетом.

Закинув свою русскую трехлинейку за плечо, прохаживаюсь возле блиндажа, поскрипывая снегом. Задумавшись, вспомнил родную деревню Князево, своих родных и знакомых. Подумал, что неплохо бы написать домой письмецо. Вдруг в лоб моей каски сильно ударила пуля и, срикошетив, страшно завизжала и ушла влево и вверх. От мощного удара этой пули закачалась вершина могучей ели, и с лапника посыпался вниз снег. Я не понял, в чем дело, и инстинктивно бухнулся на живот. Снял каску и увидел на ней большую вмятину, сантиметра на два-три левее от центра. Сначала я подумал, что в меня угодила на излете шальная пуля. Лишь позже до меня дошло, что пуля завизжала после удара о каску, расплющившись при этом и потеряв свою форму. Я понял, что она вовсе не шальная, что это пуля из снайперской винтовки. Вражеский снайпер, замаскировавшись, в просвете между деревьями держал под прицелом выход из нашего блиндажа. Прохаживаясь перед блиндажом, я как раз и попал к нему на мушку. Спасла меня каска, а также и то, что я двигался. Пуля попала не в центр каски, а несколько левее, и потому срикошетила. А будь я без каски, снайперская пуля вряд ли срикошетила бы о мою шапку. И стало ясно мне, отчего погиб предыдущий часовой. Тогда я и оценил по-настоящему свою солдатскую каску.

Автор: Александр Пикунов

Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого!