Утром пришли солдаты и, ничего не объясняя, опять повели по коридорам.
Виктория уже ничему не удивлялась. Она вообще очень давно разучилась удивляться. Да и бояться она тоже разучилась. Отмечала про себя, что прошёл ещё один день в бесконечной череде точно таких же одинаковых дней.
Плен ненадолго выдернул из привычного, монотонного, беспросветного течения жизни. Но здесь оказалось так же однотонно, и девушка снова вернулась в привычное состояние отрешенности. Какой смысл переживать, если у неё не осталось даже надежды, что это всё когда-нибудь может закончиться, хотя бы смертью.
Конвой остановился перед такой же железной дверью.
— Ты теперь будешь жить здесь, — произнёс солдат, отмыкая замок.
Внутри оказалась довольна уютная комната. Стены выкрашены в белый, кровать застелена чистым бельем, застиранным с желтоватым оттенком, но тоже белым. В углу стоял стол со стулом, и лежала книга. Она была единственным ярким пятном, в монохромном мире. Рука потянулась к книге, но Виктория остановилась на полпути. Хотелось продлить ощущение внутренней радости, от прикосновения к другому миру. Книги единственное, что всё ещё радовало ее. Это была возможность окунуться в другую реальность, где люди умеют любить и ненавидеть, совершают подвиги и злодейства, переживают и плачут, радуются и смеются. Где они живут, а не существуют.
Нужно было продлить этот сладостный момент.
Виктория огляделась. В стене она увидела ещё одну дверь, которую сразу не заметила, поглощённая эмоциями от вида книги. Она заглянула во вторую комнату. Это была уборная. У неё теперь был свой личный душ и туалет. Это напомнило ей дом, где она жила когда-то с родителями. С тех пор личного пространства у неё не было. Там, где она жила сейчас была общая баня, куда ходили мыться все женщины их клана. Там всегда было людно, звучали разговоры, чаще всего сплетни, которые Виктория не любила. Ее не интересовало, кто про кого что сказал, кто с кем переспал, и кто кого бросил. Всё это казалось таким мелочным. Как люди могут думать о таких вещах, лишившись привычной жизни и любимых людей? Иногда люди казались ей животными, живущими инстинктами, и она начинала сомневаться в их интеллекте.
Не зря люди всегда тянутся к лучшему. Комфорт позволяет отбросить низкие мысли и позволить себе роскошь думать о высшем. О чем о высшем Виктория не знала. Она никогда не была верующей, а после смерти родителей, после того, как собственными руками помогала убирать гниющие трупы с улиц города, после голода, когда она научилась вместе с другими выжившими рыскать по заброшенному городу в поисках ещё не разворованных магазинов, после стычек с другими группировками выживших за еду и необходимые вещи, она пришла к твёрдой уверенности, что Бога нет. Люди совершенно случайно, какими-то ухищрениями смогли выжить в процессе эволюции, и всё ещё продолжают барахтаться зачем-то в этой бессмысленной жизни.
Но сейчас у неё было всё: еда, кровать, личный душ и книга. Почему же не отпускало чувство, что это всё не то? Что-то другое должно давать человеку ощущение счастья.
Странно. Виктория попробовала слово "счастье" на вкус. Она не задумывалась об этом уже слишком много лет. Запретила себе думать о чём-то, кроме сегодняшнего дня. Сделала всё, что от неё требуется и спряталась в тишину ночи. Ночь была её лучшей и единственной подругой. Она не кричала, не требовала, не суетилась. Она обволакивала тишиной, темнотой, покоем и манящим чувством одиночества. Время, когда затихал мир и наступал покой. Именно к покою стремилась девушка, его обещала ночь, но забирала с собой с первыми лучами солнца.
Сейчас Викторию окружала тишина и покой, она получила то, о чем так долго мечтала, но оказалось, что нужно что-то ещё. Что-то, что называется непривычным словом "счастье". А тишина и одиночество давили, вызывая на поверхность спрятанные давно и глубоко чувства. Захотелось закричать, заплакать, сломать всю эту идеальную картину, она бесила, не давала успокоения.
Но Виктория просто тихонько прикрыла дверь уборной и подошла к столу.
Книга была старой и выцветшей, но на обложке ещё можно было различить самолёт на фоне когда-то голубого неба. И название "Я буду летать".
Виктория вспомнила дядю Штурмана. На самом деле он не был штурманом. Когда-то в прошлой жизни он был техником, работал на аэродроме и проверял исправность самолета перед взлетом. Но кличка прилипла к нему, и никто уже не помнил его настоящего имени.
Они все жили на территории старого аэропорта. В городе было опасно, и люди нашли себе новое жилье. Аэропорт удачно подошёл. И Штурман остался в своей привычной стихии. Самолеты были его любовью. Небольшого роста, лысеющий мужчина, не заметный, не спорящий, исполнительный, преображался на глазах, когда добирался до своего детища — самолета, который он исправно чинил, смазывал, перебирал и поддерживал в рабочем состоянии последние 150 лет, после эпидемии.
Виктория любила приходить к дяде, когда он возился со своей "Ласточкой". В такие моменты он становился веселым, в глазах загорался живой огонёк, и он охотно рассказывал о самолётах, истории из прошлого про людей, которых девушка никогда не знала, про работу, которая может приносить радость. Штурман напоминал ей отца, которого Виктория лишилась слишком рано. Да и он относится к ней, как к дочери. Угощал копченым мясом, которое готовил просто изумительно. На фоне пресной и безвкусной еды, которой питались люди, эти подарки были восхитительны.
Виктория как-то спросила дядю, зачем он с таким фанатизмом поддерживает самолет в исправном состоянии? Кому он нужен сейчас?
Лицо Штурмана стало серьёзным, он внимательно посмотрел в глаза девушки и сказал: "Я знаю, что когда-нибудь он поможет вернуть нам нашу жизнь".
— Как? — спросила удивлённая Виктория.
— Я не знаю. Но знаю, что должен сделать всё, что от меня зависит, чтобы помочь тому, кто рискнет пойти против системы.
Какой системы, и что имел в виду дядя, Виктория не поняла. Но с тех пор стала воспринимать увлечение Штурмана великой миссией и приходила помогать ему.
Книга показалась Виктории символом.
— Я буду летать, — прошептала она. Всё может измениться.
Виктория взяла книгу в руки и начала листать старые ветхие страницы. На стол выпал лист бумаги. Девушка прочитала: "Я всегда выполняю обещания. Мне можно доверять".
***
В это время в городе с символичным названием Феникс, из которого утром выехала колонна машин с грузом, готовились к празднику — 150 лет нового мира.
В киностудии с самого утра была суматоха, все куда-то бежали, галдели и суетились. Сегодня должна была состояться прямая трансляция императора.
Его портреты висели в каждом доме и украшали улицы города. Он был божеством для народа, но увидеть его вживую доводилось лишь избранному числу приближенных.
Возможность воочию увидеть величайшего человека в истории наводило на людей суеверный ужас.
Владимир Николаевич Баринов зашёл в свой кабинет и закрыл дверь, отрезая от себя нескончаемый шум. Ему надо было подумать. Именно он, как основатель медиакомпании, будет допущен к императору. Накануне приезжал представитель власти и вручил список разрешенных вопросов. В списке не было вопроса о чудесном долголетии императора.
Баринов был не глупым человеком. Он видел, как запудривают мозги народу рассказами о божественной природе долголетия правителя. Рисковать своим местом он не собирался, у него были далеко идущие планы, и власть, которую давало владение телевидением, ему ещё очень пригодится. Но всё же посеять зерно сомнения у людей он мог.
Баринов в сотый раз перечитывал свою речь, пытаясь понять, достаточно ли дипломатично выстроены предложения.
В дверь постучали.
Владимир Николаевич отложил бумаги.
— Войдите.
В кабинет бесшумно вошел высокий мужчина в деловом костюме.
— Привет, Вова. Волнуешься? Надо встретиться сегодня.
— А позвонить?
— Не доверяю я этим телефонам. С глазу на глаз надежнее.
— Я не знаю во сколько освобожусь. Что-то важное?
— Скажем так, личный вопрос. Нужен твой дружеский совет.
На лице мужчины играла улыбка, но глаза пристально смотрели на собеседника, красноречиво сообщая, что речь пойдет не о любовных утехах.
— Где? — коротко спросил Баринов.
— Как насчет прогуляться по городскому парку вечерком. Погода стоит отменная. Часов в семь устроит.
— Отличная идея. Идеально после напряженного рабочего дня.
— До вечера.
Дверь за мужчиной закрылась, и Баринов вернулся к своим бумагам.
***
От чтения Викторию отвлек звук отмыкаемой двери. Она нехотя отложила книгу.
Но вместо молчаливых вооружённых солдат в дверях появился доктор.
— Добрый день, Виктория.
— И вам добрый день. Теперь вы за мной приходить будете? Я думала, что здесь всё под конвоем.
— Нет, просто сегодня особенный день, почти все выходные.
— А вы?
— А я трудоголик. Идём.
Они прошли по уже знакомым коридорам, но свернули в другую сторону. Доктор открыл дверь, и они попали в комнату, похожую на, Виктория пыталась подобрать подходящее слово, но кроме "она похожа на мой прошлый дом", в голову ничего не приходило.
В комнате стоял старый диван, обтянутый потертой кожей, пара таких же кресел, стол и телевизор, который для Виктории остался где-то в прошлой жизни.
Стены были зеленоватого цвета с нарисованными цветами. Обои, вспомнила Виктория. У них дома тоже были обои. У неё в комнате разноцветные круги украшали стены. Как она могла забыть. Сердце защемило. Здесь слишком многое напоминало её дом.
Доктор подошёл к телевизору и включил его.
Экран показывал общий план площади, на которой собралось очень много народа. Обычных людей, с чистой кожей, не изъеденной язвами, с счастливыми улыбками и детьми.
Виктория не могла отвести взгляд от экрана. В их аэропорту тоже висели телевизоры, но ни один из них не показывал ничего кроме помех.
Голос диктора за кадром продолжал говорить, и Виктория прислушалась.
"Сегодня величайший день в истории человечества. 150 лет прошло с момента, когда наш император взял на себя управление страной и возродил ее из пепла, оставшегося после Великой цивилизации. И сегодня он лично скажет слова благодарности своему народу за веру в него, расскажет о планах на будущее и о Великой миссии своего народа, которую мы с вами должны воплотить в жизнь".
Виктория вопросительно взглянула на доктора.
— Это наш город. Хочу, чтобы ты тоже послушала речь правителя, — пояснил тот.
— Зачем?
— Чтобы увидела обратную сторону медали. Вы ненавидите нас, но задумывались ли вы откуда пошла эта вражда? Кофе будешь?
— Что?
— Напиток такой.
— Да, я знаю. Я его не пью. Не пила, вернее не пробовала... Ладно, давайте.
Доктор улыбнулся и включил странную машину на столе.
— Это кофеварка, — пояснил он.