Как там полагается, в "Венке сонетов", - концовка предыдущего стиха должна быть началом следующего? Тогда воспользуемся этим приемом в нашем повествовании от первого лица, коим является легендарный питерский поэт, переводчик, публицист и общественный деятель Николай Браун-младший.
Кстати, Николай Николаевич рассказывал, что в начале шестидесятых ему, как молодому, но уже признанному литературоведу, один ленинградский поэт презентовал городскую газету с авторским свежеопубликованным венком сонетов «родной коммунистической партии» — рифмоносец считал великим достижением, что сумел придать набившим оскомину лозунгам отточенную литературную форму…
Итак, продолжение монолога Николая Брауна-младшего...
Отец никогда не изменял чести...
По поводу моего родителя Николая Леопольдовича мне чаще всего задают вопросы, касающиеся его знакомства с Сергеем Есениным. Папа действительно был близко знаком со многими поэтами своего времени: с Николаем Гумилевым, Николаем Клюевым, Павлом Васильевым, поэтами из круга Есенина - Алексеем Ганиным, Иваном Приблудным, Петром Орешиным.
С самим же Сергеем Александровичем отца в нашем городе познакомил Клюев. Об их довольно близком знакомстве говорит тот факт, что Сергей Александрович подарил отцу автографы двух своих стихотворений: «Снова пьют здесь, дерутся и плачут…» и «Мне осталась одна забава: пальцы в рот — и веселый свист!…» Они каким-то чудом тоже, как и «Песнослов», уцелели во время блокады и обысков, и сейчас хранятся в моем архиве.
У Николая Леопольдовича была замечательная память. Он намеренно не писал воспоминаний, даже не хотел слышать об этом. Только в середине 1960-х впервые рассказал мне, уже взрослому, о том, как выносил убитого Есенина из «Англетера». С тех пор я много раз просил отца вернуться к этой теме, вспомнить детали и подробности.
Даже на свиданиях в спецстрогих мордовских лагерях, когда Николай Леопольдович навещал отбывающего 10-летний срок Брауна-младшего, я вновь и вновь старался возвратить его в декабрь 1925-го года, чтобы раскрыть тайну гибели поэта и доказать абсурдность утверждения о суициде Есенина.
Есенин был умучен на допросе?
Я говорю об этом потому, что никаких версий смерти Есенина, кроме несомненного убийства, в узком кругу писателей не существовало. Причина, по которой они молчали, вполне ясна: Есенина воскресить они не могли, но сами-то жить хотели. А ведь всех, кто был причастен к непосредственной его ликвидации, в живых не осталось за короткое время, что стало понятным сигналом для остальных.
Декабрьским утром 1925 года в редакцию журнала «Звезда», где в тот ранний час были двое, Николай Браун — старший и Борис Лавренев, позвонил из «Англетера» критик Павел Медведев и попросил обоих прийти, сообщив, что Есенин покончил с собой. Писатели должны были увидеть Есенина мертвым и подтвердить версию суицида.
О том, что Есенин покончил самоубийством, в гостинице рассказали Медведев, Фроман и Эрлих. Но и они, как оказалось, ничего своими глазами не видели. Им тоже «рассказали». Покойный лежал на диване и уже был приготовлен для освидетельствования. Сегодня из закрытых ранее архивов появились фотоснимки, сделанные в первые часы известия о гибели поэта.
Фото без ретуши
У Есенина были изрезаны (похоже, бритвой) руки. Но совсем не поперек, а вдоль. Как при пытке. Левый глаз выбит. В ноздрях застыла жидкость, очень напоминавшая головной мозг. Череп пробит в лобной части. Две вмятины чуть повыше переносицы.
Николай Леопольдович говорил:
«Как будто сдвоенной железной палкой ударили!»
А может быть, рукоятью пистолета. Неизвестно, какого именно, ведь Есенин с собственным пистолетом не расставался. На мой вопрос, которая из ран оказалась смертельной, отец сказал: «Та, что под правой бровью».
Это потом уже, срочно вызванный чекистами мастер-фотограф Моисей Напельбаум, отлично выполнил свою работу, запечатлев для истории "нарумяненную куклу в гробу" (по выражению Галины Серебряковой). Хотя даже на этом фотошопе дыра над глазом все равно видна.
О чем не принято говорить
Скажу еще об одном важном обстоятельстве. Отец в голодное время, в 1919-1920-м годах, чтобы выжить, работал санитаром скорой помощи. На покойников он насмотрелся, среди них попадались и самоубийцы. Да и анатомию он неплохо знал.
«Когда Есенина нужно было выносить, — рассказывал отец, — я взял его, уже окостеневшего, под плечи. Волосы рассыпались мне на руки. Запрокинутая голова опадала. Были сломаны позвонки».
При повешении у человека расслабляются все органы. При убийстве — нет. И на полу, и на диване, куда положили труп Есенина, было сухо. Никакой врач не поверит, что перед ним самоубийца, если мочевой пузырь не опорожнился. Не было ни посинения лица, ни высунутого языка.
Еще одна деталь, о которой рассказывал отец, все лицо и тело "поэта всея Руси" было усыпано мелкими ковровыми ворсинками, что выдавало действия убийц, принесших тело Есенина, (уже убитого), в ковре в гостиничный номер "Англетера", а затем попытавшихся изобразить самоубийство поэта.
Каждый выбирает для себя
Браун с Лавреневым категорически отказались подписаться под протоколом, где говорилось, что Есенин покончил с собой. Протокол был составлен, даже на первый взгляд, неумело и примитивно. Но под ним уже стояли подписи сотрудников ОГПУ Вольфа Эрлиха и Павла Медведева, секретаря Союза писателей Михаила Фромана и поэта Всеволода Рождественского.
Отец упрекнул последнего, когда они вышли на улицу:
«Сева, как же ты мог под этим подписаться? Ты же не видел, как Есенин петлю на себя надевал!»
Рождественский ответил:
«Мне сказали — нужна еще одна подпись. И сказали те люди, с которыми лучше не спорить".
Отец только пожал плечами.
Сороковые-роковые...
Трижды проводя вечера памяти Николая Леопольдовича (дважды — в Доме журналиста на Невском), я рассказывал о «сороковых — роковых» в его биографии. Начинал войну Браун-старший в Севастополе. Сына с женой отправил в эвакуацию, на Урал, а сам убыл на фронт, на передовую.
Возможно, это и спасло его от репрессий. В начале войны люди с немецкими, финскими и эстонскими фамилиями могли быть подвергнуты либо депортации, либо расстрелу. В Севастополь он попал как военный корреспондент. Вскоре отца перебросили в Эстонию. Немцы наступали стремительно, и он оказался участником трагического Таллинского перехода.
Командование предприняло попытку спасти остатки Балтийского флота. Так случилось, что во время перехода отец в силу обстоятельств шел на трех транспортах. Два пошли ко дну: один разбомбили, другой подорвался на мине. То, что он видел, — это несколько Цусим! Только военных чинов (по спискам, составленным значительно позже) пошло ко дну более 33-х тысяч, гражданских лиц никто не считал.
О таком нельзя было рассказывать. Чтобы не сеять панику. Он был опытным пловцом и спас многих людей своими решительными действиями. Спасенные разыскали его уже в конце войны, после перехода он значился в реестре безвозвратных потерь.
"Поэма похода"
В конце 1960-х — 1970-х отец напишет об этом трагическом переходе из Таллина «Поэму похода». Но издать ее он не успел. Я, по возвращении из лагерей, подготовил ее к печати, написал предисловие, подписал его фамилией матери, потому что под моей бы не опубликовали, принес в журнал «Звезда». Все равно у главреда были сомнения, опасения (я же не был тогда реабилитирован). Но главным стало то, что, «Поэма похода» (потеряв всего одну главу из двенадцати!) увидела свет.
Когда после Таллинского перехода отец вернулся в Ленинград, почти сразу началась блокада. Он много раз летал на полуостров Ханко, который находился в глубоком тылу противника, в том же году написал «Гимн морской авиации». У меня есть листовки времен войны с этим гимном.
Много лет спустя, когда Брауна не стало, на ленинградском радио в феврале 1977-го, ко второй годовщине его смерти, подготовили радиопередачу, где боевой летчик, известный на Балтике ас Иван Георгиевич Романенко вспоминает о боях на Ханко:
«Браун ничего не боялся, и мне пришлось дать ему сопровождающего, такого парня, который бы хватал его за полы шинели и падал вместе с ним при свисте осколков. А когда я ему сделал выговор, он ответил: “У этой их артиллерии есть мишени покрупнее, чем я”».
Конечно, гордость за отца живет со мной.
Крестное знамение деда
Из блокадного Ленинграда Браун вылетал на фронты. Во время войны выпустил несколько книг. Его стихи звучали по радио. Отцу повезло - он смог увидеть Победу. А два брата отца с войны не вернулись. Анатолий Леопольдович (он тоже был поэтом и однажды выступал на одном из поэтических вечеров вместе с Ахматовой, афиша сохранилась) погиб во время взятия советскими войсками Одессы в апреле 1944- го.
Владимир Леопольдович пропал при не выясненных до конца обстоятельствах на Новгородчине в 1941-м, до войны он служил на флоте, работал врачом (как тогда говорили — «фельдшером») на ледоколе «Ермак».
Были потери и по маминой линии. Иван Александрович Комисаров (фамилия в документах с одним «с»), мой дед по материнской линии, умер во время блокады, в морозном январе 1942-го. Когда выносили умершего на улицу, увидели, что пальцы его правой руки были сложены в крестное знамение.
Жданов как главный культуролог страны
В послевоенное время моей беспартийной семьи коснулось партийное Постановление Оргбюро ЦК ВКП (б) 14 августа 1946 года о журналах «Звезда» и «Ленинград». Коснулось Марии Комиссаровой. Что же явилось поводом для такого постановления? Казалось бы, в победившей стране идеологические требования могут быть смягчены. Но послевоенный Ленинград оставался в центре внимания, поскольку имел предпосылки занимать более самостоятельные позиции.
Внутрипартийные противоречия закончились «ленинградским делом», которое было еще впереди. А литературу в «колыбели Октября» должен был вовремя пеленать и баюкать своими руками неусыпный идеологический фронт. И когда Сталину доложили, как плохо освещаются итоги Великой Отечественной войны в советской литературе, он вызвал к себе Александра Андреевича Прокофьева, председателя Союза писателей (у меня есть стенограмма его разговора со Сталиным)…
Если посмотреть журналы «Звезда» и «Ленинград», то легко убедиться, что в них в самом деле никто не писал о великом вожде, о его великой победе. А раз нет таких произведений, значит, виновата не действительность, которую они должны воспевать, а литераторы. Значит, с них и надо спрашивать!
Неугодных Жданову писателей оказалось несколько. В их числе была и Мария Комиссарова. В речи в Смольном 16 августа 1946-го Жданов сказал о ней, что она стала:
«…подпевать Ахматовой… культивировать настроения уныния, тоски и одиночества, которые так любезны душе Ахматовой».
В постановлении ЦК о Комиссаровой было сказано в схожих выражениях. Всех, кто упоминается в этом постановлении, я очень хорошо знал лично. Конечно, и Анну Андреевну Ахматову, о которой расскажу позже.
Грустный смех Зощенко
С Зощенко мы жили по-соседству, хотя наши квартиры в доме на канале Грибоедова, 9, находились на разных этажах. Помню потухший взгляд Михаила Михайловича. Он человеком был абсолютно порядочным, честным, и как известный, даже знаменитый советский писатель, наверное, решил, что может писать то, что думает.
Как в Постановлении, так и в речи Жданова он был назван автором «пошлого пасквиля» на советских людей, где "злостное хулиганство сопровождалось антисоветскими выпадами». Мой соученик по школе жил в соседней квартире, и я часто заходил к нему, а Зощенко приходил к матери этого соученика, которая была его искренним близким другом.
Михаил Михайлович задавал мне разные серьезные вопросы, а я, зная, что он известный на всю страну писатель-юморист, пытался его рассмешить. Даже когда это удавалось, улыбка Зощенко была с изрядной долей грусти. Что не удивительно - его и Ахматову тогда исключили из Союза советских писателей и лишили хлебных карточек в голодное время.
По касательной
То, печальной памяти, Постановление ударило по многим людям. Почему в этом списке "обиженных и угнетенных" оказался и Юрий Герман, я не знаю. Может быть, только потому, что он был человеком, имеющим свое мнение при оценке событий. Но ему не забыли поставить в упрек «хвалебную рецензию на творчество Зощенко».
С еще одним упомянутым в речи Жданова писателем и пародистом, Александром Хазиным, я встретился в книжном магазине много лет спустя, в 1960-е годы. Рядом с ним оказался мой давний знакомый. Писатель, как только знакомый представил меня, с улыбкой протянул мне руку: «Пошляк Хазин».
В 1946-м году Жданову не понравилась его сатирическая поэма «Возвращение Онегина», которая была напечатана в № 10 журнала «Ленинград» и всё изображала в пользу Санкт-Петербурга. Журнал «Ленинград» был навсегда закрыт.
Я и матушке позже, когда у нее портилось настроение, говорил:
«А ты помнишь, что сказал Жданов? “Звезда” публикует упаднические стихи Комиссаровой, где всё безысходно. Если ты не будешь смотреть на жизнь более весело, я стану говорить, что Жданов был прав».
Мама сразу начинала улыбаться. Не знаю, задавала ли она себе вопрос: "Как у советских поэтов Брауна и Комиссаровой, при всей сложности их судеб, сын вырос убежденным антисоветчиком и антикоммунистом?"...
Продолжение следует...