— Вот и скворушка запел, — прошептал дед и закрыл глаза.
Я стоял рядом с ним и держал в руках старую алюминиевую кружку с нацарапанным на ней именем деда.
Егор. Так звали моего самого лучшего, самого доброго во всём мире деда. Он заменил мне и мать, и отца. Так вышло, что я остался один.
Моя мать, Зорина Алевтина Вадимовна погибла перед самой Победой. А отец — Зорин Алексей Егорович — погиб в сорок третьем. Мне тогда было чуть больше года.
Фотографии матери не сохранились. Фото отца я бережно хранил долгое время, пока кто-то не украл у меня книгу о животных, в которой то фото хранилось много лет.
Моя мать назвала меня странным именем Зосим. У нас в деревне ни у кого такого имени не было. Были Андреи, Алексеи, Вадимы, Егоры.
Зосимом был только я.
Хорошо помню, как с дедом на своих кривых ногах я ходил в лес за грибами. Ноги у меня были колесом, да таким колесом, что мальчишки постарше ставили меня вроде мишени и бросали между моих ног мяч.
А мне, за то, что я так стоял, давали то конфеты, то сухари.
Я всему был рад. Нет, я не голодал вовсе. Просто у нас в сарае жила ворона Шорка. У неё было сломано крыло. Дед её спас от лап собаки соседской.
Ворона выходила во двор на прогулку, летать не могла. Мне всегда интересно было наблюдать за тем, как Шорка выходила из сарая и к ней прилетали сородичи. Они о чём-то беседовали, каркали на своём.
Потом Шорка важно взмахивала здоровым крылом и уходила в свой сарай.
Дед сделал ей там настоящую кровать. И Шорка даже укрывалась одеялом, когда ложилась спать.
Так вот те сладости и вкусности, которые добывали мои кривые ноги, я отдавал Шорке.
Раз в неделю ворона устраивала во дворе пир. Слеталась к ней довольно внушительная стая, нежели в будни. И было это по воскресеньям.
Деда за эти вороньи сходки стали считать колдуном, но он только посмеивался.
Вороны нас не боялись.
В воскресенье мы с дедом садились на лавку у сарая и смотрели, как общаются птицы.
Иногда некоторые вороны пытались кричать громко, словно возмущались. Шорка их одёргивала. В конце птичьего праздника она забегала в сарай, возвращалась с моей вкусностью и только лишь одной вороне, одной из всей стаи (а птиц там было не меньше 100), дарила подарок.
Одариваемая кланялась! Представляете! Она кланялась нашей Шорке, брала в клюв подарок и улетала. А потом в небо взмывали и другие вороны.
Так мы с дедом и жили. Я до школьных лет называл его отцом. Потом мне стали говорить, что он мне дед. Вот я и подхватил это короткое, но такое ёмкое слово, и так его называл.
В сборе грибов у деда не было равных. У него вообще было природное чутьё. Многому он был научен в своём детстве. Мне старался передать все знания.
После войны в деревню вернулись все, кроме моих родителей. Да, такая вот радость, что все. А для меня печаль, что мои не вернулись.
Я не плакал от этого. Тогда мало что понимал. Уже когда у меня родился сын, я разрыдался. Дед еле успокоил меня.
Когда у меня родилась дочь, дед от неё не отходил. Всё что-то шептал над ней, крестил её. Очень часто крестил.
Потом я узнал, что родилась моя дочка с сердечной болезнью, а дед заговаривать пытался её болячку.
Он мог своими молитвами лечить. Невзначай так у него получалось. Болит что-то у меня, или у жены, а он тут как тут. Ноги, кстати, он мне вылечил. Привязывал меня ремнём к лавке, а сам так сильно ноги массажировал, так их мял, что я орал даже, бывало, матом. Но ноги становились ровнее.
В семь лет дед договорился с соседом, и тот пускал меня в свой двор поплавать в канале.
Так мы называли часть мелкой речки, протекающей по нашим участкам. Сосед углубил реку, и там можно было плавать не хуже, чем в бассейне. Для многих тогда это было в диковинку. Вот я и плавал там, набирался сил. И ноги от этого становились ровнее, и руки мускулистее.
Дед любил кофе. Когда бабушка была жива (я этого не застал), она всегда подавала ему утром в любимой кружке горячий кофе. Потом уже это делал я и мои дети.
В день своей смерти дед выпил кофе, отдал мне кружку и сказал:
— До четверга никуда не ходи. Сиди дома. Я посплю. Дети пусть ходят в школу, ты дома будь.
Я начал противиться, мол, отпуск закончился, мне завтра на работу.
А был понедельник.
Дед нахмурился, топнул ногой.
— Говорено тебе, дома сиди!
Я кивнул, мол, хорошо. А сам стал на работу звонить. Не было тогда сотовых телефонов. Ходил на почту, вызывал оттуда отдел кадров, чтобы передали. В общем, отгулы мне не дали.
Я деду честно сказал, что не могу пропустить.
А утром его сердце перестало биться.
Он умер, спасая меня. Ругаю себя до сих пор за это.
Во вторник, когда я должен был явиться на работу, в гараже произошёл пожар. Взорвалась машина. Все мужики, с которыми я трудился в гараже, погибли.
Смерть деда оставила меня дома.
Много разных воспоминаний о нём. И все только добрые.
Сейчас держу на руках своего правнука по имени Егор. А рядом со мной Шорка. Но не та, что жила у нас когда-то. Та Шорка деда пережила на пятнадцать лет.
А сейчас у нас маленький воронёнок. Его назвали в честь нашей любимой птицы.
Воронёнка того дочь моя рядом с мусорным жбаном нашла. Клещей на нём было тридцать штук. Клянусь! Ни больше ни меньше.
Я их всех снял, зелёнкой залил птенчика. А он выжил и стал Шоркой.
Так и живём. Я, как и дед, лучше всех собираю грибы. Меня не боятся вороны. Они мне даже кланяются. Хотите верьте, хотите нет…
И вообще, жизнь-то хороша! Дышу и не могу надышаться!
Рассказ написан от имени Зосима Алексеевича Зорина. Его воспоминания вот в таком немного сумбурном повествовании.
Всем добра!
О воронах-друзьях я слышала много раз. Они даже разговаривать умеют не хуже попугаев.
Я желаю, чтобы после этого рассказа у вас в душе появился тёплый комочек, который разрастётся в большую радость.