Взгляните на портрет ниже. Какой-то он комичный, вам не кажется? Если так, то вы полностью правы. Написана была эта картина Дмитрием Левицким, а изображенный на ней человек - герой этой статьи Прокопий Акинфиевич Демидов. Все полотно - это откровенная пародия на популярный в то время парадный портрет. На таких картинах важен был и сам человек, и все окружавшие его предметы. Именно по ним можно было судить о деятельности изображаемого, его достижениях, интересах, личной жизни, чертах характера, материальном положении и многом другом. Здесь художник не отходит от этой традиции: гербарий и лейка на столе - прямые указания на личность Демидова, но об этом я расскажу чуть позже. А внешний вид Прокопия Акинфиевича, его домашний жилет, панталоны, чулки, шарф и колпак, - это полное противопоставление принятому нарядному одеянию.
Демидов, к слову, мог себе позволить потратить деньги на картину-насмешку, - он был владельцем крупнейших горнопромышленных предприятий. Его считали первым миллионером в России. Но прославила его не столько предпринимательская деятельность, сколько звание чуть ли не главного чудака в империи. О том, откуда оно пошло, мы сегодня и поговорим.
На что же, собственно, жил Прокопий Акинфиевич? Как я уже говорила, еще от отца ему перешли уральские горнопромышленные предприятия, доход от которых был просто баснословным. Хотя изначально отец, не видя никакой предрасположенности Прокопия и его брата Григория к горнодобывающей промышленности, обошел их в завещании. Мать тоже не поддерживала детей и жаловалась, что Прокопий постоянно читает ее письма. Но уже после его смерти братьям удалось вернуть семейное имущество. Однако ни один из них все так же не стремился становиться предпринимателем. Сам управлением этими заводами Демидов не занимался, его в жизни интересовало совсем другое.
Он был увлеченным ботаником, сам занимался садоводством (отсюда и растения на картине) и описывал классификацию растений, которую до сих пор используют. Чтобы описать все имевшиеся в его подмосковном доме растения, академик Пётр Паллас прожил там целый месяц. Позже эта территория была включена в состав усадьбы Нескучное. То есть знаменитый Нескучный сад - дело рук именно Прокопия Демидова. Работе в своем саду он посвящал почти все время. Конечно, он это делал не один: над созданием всей этой красоты работало 700 рабочих аж два года.
Пускали туда всех желающих абсолютно бесплатно. Но все равно по ночам в сад проникали воры. Узнавший об этом Демидов приказал снять с постаментов мраморные фигуры и поставить на них раскрашенные белилами крепких мужчин. Когда незваные гости в очередной раз пробрались на территорию сада, эти «скульптуры» ожили и избили грабителей. Как видно, идея эта Демидову понравилась, и он еще время от времени ставил живых людей, обсыпанных мелом, вместо скульптур. Они следили, чтоб никто не срывал цветы и не ломал растения, и пугали тех, кто таким занимался.
Собранный им гербарий позже был передан в Московский университет, но он, к сожалению, погиб во время пожара 1812 года.
Жил Демидов не только в Санкт-Петербурге, но и в Москве, где имел дом на Басманной улице. Его он, к слову, полностью обил железом, чтобы не возникло угрозы пожара извне. Что будет, если вдруг огонь разгорится в какой-то из комнат, видимо, Демидов не задумывался.
А вот внутри дома посетителей ждала необычайная красота. Все было украшено золотом, серебром и драгоценными камнями. Стены были бархатные, и в них вмонтировали органы. На столах стояли фонтаны с вином. Помимо роскошной мебели, посуды и прочих декоративных предметов, которыми тогда уже мало кого можно было удивить в благородной среде, по помещениям свободно разгуливала разного рода живность: лисы, зайцы, собаки, обезьяны. Повсюду стояли клетки с экзотическими птицами и бассейны с редкими рыбами. Говорили, что он «как жадный, веселился на свои цветники и теплицы». Демидов также написал исследование о пчелах.
Его характер при этом характеризовали как грубый и вызывающий негодование даже у императрицы Екатерины II. Она его называла «дерзким болтуном», Пушкин же считал его «проказником». А сам Демидов называл себя «монорыхлым» и рассказывал всюду, что происходит из семьи простого кузнеца. Дворянам он не доверял и говорил, что те то и делают, что водят простых людей за нос. Когда к нему пришел квартальный надзиратель, Прокопий Акинфиевич вывалял его в меду и перьях.
Он часто использовал такие слова как «таперя», «войтить», «коностас», чем пытался доказать свою «русскость», несмотря на то, что учился в Гамбурге, туда же отправил своих детей и имел хорошие отношения с императором Священной Римской империи и принимал его в своем доме за границей. Еще будучи молодым, он много времени проводил в поездках по странам и так сильно разбрасывался там деньгами, что привлек к себе внимание многих европейских благородных домов. Но и те вскоре закрыли перед ним двери, когда поняли, что от него можно ждать самых странных поступков. Обиженный на это Демидов, как говорили, подкупил сторожей британского парламента и посреди ночи оставил на кресле спикера фекалии. Логика на это у него была простая: «Англичане проглотят от меня унижение, дабы не позориться перед всем светом».
Но и после этого Демидов продолжал точить зуб на англичан. Уже вернувшись в Россию, он скупил все имевшиеся на тот момент запасы пеньки, а затем категорически отказывался их кому-либо продавать, понимая, что основными покупателями будут именно британцы. Когда в Европе началась мода на очки, Прокопий Акинфиевич велел надеть такие же всем слугам, лошадям и собакам.
Порой он объявлял «конкурсы». Принять в них участие мог любой человек. Как-то Демидов заключил пари, что человек целый год не будет вставать с постели. Выполнение этого условия проходило при присмотром слуг, чтобы точно быть уверенным в его честности. В случае победы ожидала награда в несколько тысяч рублей, а при поражении - порка розгами. С другим он поспорил, что человек 10 минут не будет моргать, несмотря на то, что Демидов будет махать перед его лицом чем угодно. На того, кто не смог выполнить условие, Демидов кричал: «Каналья! Берешься не за свое дело! Ну где тебе, дураку, не мигать! Какое от тебя может быть удовольствие богатому человеку!». Однако позже Прокопий Акинфиевич всегда узнавал, из-за чего люди шли с ним на спор. Если дело было в финансовых проблемах, то он, несмотря на исход, обязательно помогал деньгами, а если это была лишь жажда наживы, то приказывал наказать и выслать вон.
Он часто использовал в своей речи мат и простонародные выражения, знал много похабных анекдотов и не стеснялся рассказывать их даже при дамах. Однажды он разослал всем царедворцам собственноручно написанные матерные эпиграммы. Было это еще во время правления Елизаветы Петровны, и хоть государыня еще при восхождении на престол пообещала никого не казнить, для Демидова велела соорудить виселицу, привести его к ней и сжечь все эти записки. Прокопий Акинфиевич прибыл, но не один, а с целым оркестром, который играл в это время веселую музыку. На сей «концерт» он разослал всем своим знакомым приглашения.
В 1778 году Демидов организовал городской праздник в Санкт-Петербурге, причем на нем было так много алкоголя, что более 500 человек после этого скончалось от интоксикации. А в Москве он как-то провел катание на санях, да только не зимой, а в июле. Вместо снега в город привезли горы соли.
По Москве Демидов разъезжал в яркой карете, в которую были запряжены маленькие монгольские скакуны вместе с крупными жеребцами. На больших конях сидели карлики-форейторы, а на маленьких лошадках - двухметровые мужчины, чьи ноги волочились по брусчатке. При этом у лакеев одна половина ливреи была сшита из золотого галуна, другая – из грубой сермяжной ткани, одна нога – в шелковом чулке и лакированном башмаке, другая – в онучах и лапте. Все это было пародией на парадный выезд всех знатных вельмож того периода.
Когда к Демидову пришла знакомая старуха с просьбой дать взаймы 1000 рублей, тот согласился, но лишь с условием, что она возьмем сумму медью (что весило тогда так много, что перевозить все это пришлось бы на трех лошадях) и отсчитать каждую монету сама. Женщина согласилась, но пока она перекладывала монеты, Прокопий Акинфиевич постоянно мешал ей, отвлекал разговорами и «случайно» задевал отсчитанное, что все путалось и проходилось начинать сначала. Так прошел весь день. Когда же все-таки работа была завершена, он спросил у просительницы: «Не дать ли тебе, матушка, золотом, а то чай медь-то неудобно нести?». Конечно, та согласилась.
В другой раз к нему пришел разорившийся купец Мердер, тоже просивший в долг. Его Демидов попросил покатать на спине, а только потом вручил необходимую сумму.
Были и другие обращения к богатому Демидову с просьбой помочь финансово. Когда к нему пришла графиня Румянцева и захотела взять на время 5 тысяч рублей, тот согласился, если она напишет ему необычную расписку: «Я, нижеподписавшаяся, обязуюсь заплатить Демидову через месяц 5 тысяч рублей, полученные мною от него. Если же этого не исполню, то позволяю ему объявить всем, кому он заблагорассудит, что я – распутная женщина». Румянцева согласилась, но не смогла отдать деньги в срок, а Демидов в ответ на это зачитал эту расписку в дворянском собрании. Дело дошло до Екатерины II, и та велела вернуть долг как можно скорее.
Но все же пришлось как-то и самой императрице обратиться к Демидову. Во время русско-турецкой войны ей отчаянно нужны были деньги, но просить самой она не стала и отправила вместо себя графа Федора Орлова, да Прокопий Акинфиевич бы и не дал, так как сам сказал: «Императрице не дам, уж такой у меня нрав, боюсь дать тому, кто меня посечь может! А тебе дам!». Но опять все было не так просто: в случае неуплаты долга Орлов должен был получить от Демидова три оплеухи. Конечно же, публично. Екатерина II, не рискуя связываться с Демидовым, собрала одолженные деньги заранее и повелела их вернуть, но тот согласился их принять только четко в срок.
Занимался Демидов и общественно-полезными делами. Вообще он прославился как благотворитель: жертвовал 4 миллиона рублей на военные нужны в русско-турецкой войне (помимо описанных выше), 100 тысяч рублей - на народные училища, 20 тысяч рублей - на «родильный институт». А в конце и вовсе продал свое дело, ни разу даже не побывав на собственных заводах, за 1 миллион рублей и пустил эти деньги на создание Московского воспитательного дома для подкидышей. Многие годы Московский университет получал проценты с пожертвованной Демидовым суммы в банк на нужды образования. Этот Демидовский пансион шел на обучение 6 студентов, готовящихся стать преподавателями. Прокопий Акинфиевич никогда не состоял ни на какой службе, чем очень гордился, однако чин действительного статского советника все равно получил, и именно благодаря своей благотворительной деятельности. И даже там у Демидова была слава человека, который «вместе с тем своими причудами и дурачествами причинял опекунам немало огорчений и очень часто приводил это почтенное учреждение в недоумение». Он говорил, что все опекуны на самом деле - воры, а однажды вместо денег прислал им всем по скрипке.
К простым рабочим он относился гораздо лучше. Своим детям, управлявшим заводами, он писал, чтобы те не принуждали крестьян к работе насилием, чтобы не «доводили их до разорения».
Первой женой Демидова была Матрена Пастухова, которую, по словам современников, он же сам и согнал в гроб. Сыновья пыталась наладить отношения с отцом, но тот их не принимал, отправляя учиться за границу, после чего они даже по-русски плохо говорили. Так что с детьми у Демидова отношения были не из лучших. По итогу Прокопий Акинфиевич отказался от неугодных сыновей и в насмешку выделил им деревню с 30 крестьянами. Только после вмешательства Екатерины II дети Демидова получили по 1000 крепостных.
В 74-летнем возрасте он вновь женился на своей давней сожительнице Татьяне Семёновой, записав об этом следующее: «Вчерашний день, 30 июня заманил меня священник в церкву и твою тёщу сделал превосходительною, только брат Никита был, а то никто не знал».
Дочерей он выдавал замуж только за купцов и фабрикантов, а во всех бумагах фиксировал, что в приданное им отдает лишь по 99 рублей 99 копеек. Но это было лишь показушничество, на самом же деле он выдавал им крупные суммы. Когда же одна из дочерей заявила, что хочет выйти замуж за дворянина, Демидов вывесил на своем доме объявление: мол, хочет ли кто-то из дворян жениться на его дочке? Желавших породниться с таким богатым, пусть и странным, человеком, было достаточно. Первым успел чиновник Станиславский, тут же явившийся прямо к Прокопию Акинфиевичу с желанием обвенчаться с любой из его дочерей. Так и вышло: девушку выдали замуж в тот же день.
В остальном детям финансово он не помогал, даже когда они обучались. Видно, зятьев он все же выбирал под стать себе, так как однажды, получив от одного из них приглашение на обед, отправил вместо себя в карете огромного борова. Зять не растерялся, а принял животное с почетом, накормил лучшими яствами и отправил обратно тем же способом. Демидов, оценив находчивость, борова зарезал, а из снятой туши сделал мешок, который набил золотом и отослал тому самому зятю.
К свиньям у него, кажется, вообще было особое отношение, потому что когда к нему не смог явиться на обед один знатный вельможа, уже подготовивший огромный стол Демидов решил посадить за него борова и кормить его самыми изысканными блюдами, приговаривая: «Кушайте, ваше сиятельство, на здоровье, не побрезгуйте моим хлебом и солью; век не забуду вашего одолжения!».
После смерти Демидова в 1786 году один из публицистов написал о нем: «Он был одним из своеобразнейших лиц чудного XVIII столетия, человек во всех отношениях достопамятный. Екатерина была права, сделав его почетным опекуном и сенатором, и глядела сквозь пальцы на его так называемое самодурство, от которого терпеть приходилось лишь не многим, тогда как тысячи людей пользовались плодами его умной благотворительности… Его чудачество доходило до юродства и, вероятно, было неудобно в близких с ним сношениях, но он был человек истинно почтенный и достоин сочувственного воспоминания в потомстве».