Старшая дочка меня почти забыла, пока я была на сохранении.
Когда ночью я уезжала по скорой, я, конечно, не думала, что увижу дочку так нескоро. Ей было всего два годика, а детей до четырнадцати лет в роддома не пускают. И если маму и мужа я видела регулярно, то с дочкой общалась только по телефону. Первое время в больнице моя кровать казалась мне неимоверно пустой без кучи плюшевых зверей, которых обычно дочка притаскивала нам в кровать в неимоверном количестве. Особенно ощущалось отсутствие большого плюшевого тюленя, первые несколько дней в полудрёме я ещё пыталась сквозь сон его нащупать.
За эти три месяца мама для неё превратилась в голос из телефона... Вроде что-то родное, но уже такое далёкое и неуловимое. Она говорила мне в трубку, как прошёл день, во что играла в садике, что делала на прогулке. Рассказывала, что делает сейчас дома, как играет, как не помещается фигурка мишки в машинку...как поёт хрюша в музыкальной ферме. И всегда в конце разговора она говорила, как бы подытоживала - "Мама, иди домой!". Я очень по ней скучала, как только я закрывала глаза, я видела её, слышала её смех. Ей без меня тоже было плохо, я чувствовала. Но так складывались обстоятельства, ничего не поделаешь.
Мама рассказывала потом, что первые несколько дней после того, как я попала в больницу, доча меня везде искала, ходила по всей квартире, везде заглядывала, звала. Никому не разрешала брать мою чашку, из которой я обычно пью чай.
Через три месяца, на выписке из роддома, она сидела у папы на руках, и когда увидела меня спустя столько времени, уже никак не отреагировала. Отвыкла, она просто отвыкла, думала я, а в горле стоял ком. Вроде долгожданная выписка, надо радоваться, все же вместе, семья воссоединилась...
Но это была радость, что называется, со слезами на глазах.
