Зимняя дорога
В эту ночь на зимней дороге нас было трое – папа, конь и я, мы возвращались из гостей. И, пожалуй, в этом мире никому не было так тепло и хорошо, как мне. Я сидела, прислонившись к спинке саней, и огромный тулуп, которым меня укутал, прощаясь с нами, дед, отделил меня от всего. Меня баюкают завораживающие звуки полозьев. Я растворяюсь... Мне так не хочется расставаться с этим ощущением. Вдруг пришло острое желание оставить в себе это мгновение как собственную ценность, завязать узелок в памяти. И было непонятное волнение: что это? куда меня влечет? Казалось, что в невесомом состоянии меня засасывает в звездную пыль как в воронку, где в конце есть тайный выход в еще не известный, сладкий мир, где можно спрятаться и вернуться обратно. И много лет спустя случится такое, что я вдруг встречусь с этим мигом, и чуть развяжется узелок в памяти. Я встречусь с этим мигом и узнаю, что это было... Это будет ночное море и я. Я буду бесконечно благодарна этому озарению памяти, приоткрывшему окно в детство.
...А пока нас трое на зимней дороге – папа, конь и я. Слышу – конь убавляет шаги, папа покашливает. Это значит, мы взбираемся на невысокую гору, преодолев полдороги. Я уже мысленно вижу у подножия горы огоньки нашей деревни. В это время отец приоткрыл тулуп, и холодный воздух приятно лизнул меня в лицо. Я чуть привстала и неожиданно для себя ахнула.
–Ты там не задохнулась? – спросил отец.
– Ой, папа, – ты видишь?
Я еще никогда не видела такого чуда. По взгорью подымался лес, а над лесом стояла без всякой опоры огромная рыжая луна.
– Она не упадет? – спросила я внезапно.
– Хе-хе, – засмеялся отец, – пока ты жива, нет.
Я легко вздохнула, подумав: значит, мне придется жить долго-долго, я должна стараться, чтоб Луна жила, – и попросила отца:
– Папа, ты мне нарисуешь это?
В ответ я слышу:
– Сквозь волнистые туманы пробирается луна, на печальные поляны льет печально свет она...
– Ой, папа, это ты придумал?
– Э-э, доченька, это Пушкин!
– Я тоже хочу такие стихи писать, – тороплюсь я сказать.
– Осенью, в этом году, пожалуй, ты и в школу пойдешь.
И тихонько, как бы про себя, я говорю:
– Я еще добавлю про нашу деревню и про горы, в общем, то, что пропустил Пушкин...
Мне захотелось еще кое-что спросить про Пушкина, но вдруг вспомнила, что это имя я слышу не в первый раз. Да и папа не любит, когда ему задаешь лишние вопросы.
Как-то летом мы с дедом поздно возвращались с сенокоса на телеге с душистым сеном. На небе уже прорезались вечерние звезды. Дед, заметив, что я молча уставилась на небо, где, как мамина серебряная сережка, глядела новая луна, сказал: «Да, недолго осталось, и на Луну полетят!» – «А кто именно?» – спросила я затаив дыхание. Дед сказал как бы между прочим: «Наверное, тот, кто больше любит Луну». И в удобный момент я похвалилась перед подружками: «Завтра, а может, послезавтра наши полетят на Луну». Старшая из нас, уже ходившая в школу, ехидно сказала: «Пушкин полетит!» Я вдруг замкнулась: эта школьница, пожалуй, знает больше, чем дед. Пока мы пропадали в лесу на сенокосе, мало ли что случилось в мире!
И как-то еще раз я услышала это имя. Вечером, когда узнали, что не пришел домой теленок, вечно бродивший где-то у речки, дед сердито сказал братьям: «Что не идете за теленком, думаете, Пушкин пригонит его?»
Вот и не стала спрашивать у отца про Пушкина, утешив себя тем, что, о ком бы ни говорил папа, они вскоре сами появлялись.
Вот так же – как однажды в нашей деревне обокрали магазин. Папа задумчиво сказал: «Я не верю, чтобы в нашей деревне были воры. Вот Юлдашев приедет из Шафраново, разберется!» Шафраново – это слово для меня было как чудо. Я знала, что это самая большая станция в мире и оттуда можно было поехать даже в Москву. Об этом я даже боялась мечтать. На Луну – другое дело, она ближе… а Москва… об этом потом. А пока и вправду Юлдашев приехал прямо к нам домой. Он был другом нашего отца и несколько дней жил у нас. Разбирался с магазином. Папа был прав. Народ успокоился, воры оказались не наши. Юлдашева за это я полюбила. Он меня тоже любил, брал на руки, подбрасывал к потолку, говорил: «Моя невеста растет!» Я была уверена, что стану женой этого красивого молодого милиционера...
Был еще один человек, о котором говорил папа. Это объездчик Самат. Папа, покачивая головой, говорил: «Да, приедет Самат, по голове не погладит». Вскоре приехал Самат, да-да, он папу по голове не погладил. Был такой большой, толстый, усатый и надутый. Сердито сказал: «Почему не пустил на делянку лесорубов?» Папа ответил тихо: «Молодой дубняк трогать не дам». Тогда тот закричал на отца: «Ты за это ответишь, я тебя сниму с лесников, и прощайся с партией!» Я тогда, сидя на крыльце, со страхом думала: «Хорошо или плохо это – прощаться с партией?» А вот если снимут с лесников – я даже представить не могла, как это будет плохо, особенно мне и моим братишкам. Мы очень любили, когда отец нас брал с собой в лес к лесорубам. Мы любили сидеть у костра, есть печеную картошку и слушать, как взрослые говорили, где лучше сажать молодой лес, и как убрать гниль, и в какое время лучше начать сенокос.
Вспомнив все это, я только потихоньку спросила у отца:
– Пап, а Пушкин тебя не снимет с лесников?
– Нет, доченька, – засмеялся папа. – Я еще никого не знаю, кто бы так любил лес, как Пушкин.
Я затихла, подумав: «Значит, и с лесом, и с отцом будет все в порядке. И, пожалуй, в школу я не пойду, невелика беда. Читать-писать я уже умею. Значит, могу спокойно улететь на Луну, ведь больше, чем я, Луну никто не любит, разве что Пушкин, да и, конечно, папа. Конечно, это случится летом, чтобы было тепло, не тащить же с собой тулуп деда. Вместо него можно будет взять еще одного человека. И, естественно, я не успею до осени вернуться, чтобы пойти в школу. А пока на зимней дороге нас уже четверо. Четвертая – Луна, и она излучает не такой уж печальный свет. И она, конечно, ждет меня».
Весь мир был голубой, и снег светился. Я думала: как дед прав, что Земля со стороны тоже кажется светящейся звездой. И знали бы те, кто видит сейчас эту голубую звезду, что я еду домой и уже слышу, как залаяли собаки нашей деревни...
Самое большое окно в мире
– Ребята, – сказала Минифа-апа, слегка вздохнув, бросила взгляд в окно и притихла.
Мы тоже притихли. Сначала в ожидании, что она скажет. Потом все как один взглянули в окно, в которое она смотрела.
…Это было самое большое окно в деревне, а может быть, даже самое большое окно в мире. Потому что это окно нашей школы. А там, за окном, поле было будто застлано золотистым паласом. И тут же начинался лес. Лес был тоже огненным. Будто багровое солнце, не успев уйти на закат, разлилось над полем, над лесом и тлело, как угли тлеют в печке. А само солнце еще на макушке нашей школы, и его не видно даже в такое большое окно. А как только появится тень от солнца, это значит обед, нам пора домой. Я это успела вычислить с начала моей «ученой» жизни.
Я уже знаю: на Луну никто не полетел, и только потому я сижу здесь. И поэтому выбрала место у окна – чтобы «им» меня легче было увидеть и найти.
Минифа-апа все еще смотрела в окно, и мы тоже. Тайком я слежу за учительницей. Пожалуй, Минифа-апа самая красивая учительница. У нее гладкие длинные косы, а глаза удивительно круглые и большие, зубы мелкие и белые. Она одета в крепдешиновое платье в горошек. Не поворачивая головы, она сказала: «Ребята, видите, какая золотая осень!» Пока мы тихо продолжали смотреть в окно, она достала бумажную трубу и развернула: «Смотрите!» С портрета на нас смотрел совершенно незнакомый человек. Вид у него был очень печальный, и мне сразу стало грустно отчего-то. У меня появилось огромное желание, чтобы он чуть повернул голову, взглянул на нас, посмотрел на наше солнечное окно, и ему стало бы веселее. Я еще не успела хорошенько рассмотреть его, как Минифа-апа спросила: «Ребята, вы знаете, кто это?» И тут же сказала сама: «Ребята, это наш Пушкин».
Едва прозвучало его имя, у меня громко забилось сердце. Я сама не заметила, как у меня выскочило: «Я его знаю!»
В классе воцарилась тишина. У меня в голове все перепуталось. В какое-то мгновение мне показалось, что я пытаюсь поймать птицу, вылетевшую из рук. Я даже встала на цыпочки и затаила дыхание. «Ну-ну», – подбадривала меня Минифа-апа. Наконец я выдавила из себя: «Пушкин... Пушкин придумывает стихи! Они у него очень печальные. Еще – никогда не надо надеяться, что Пушкин пригонит теленка и будет делать за тебя работу. Пусть каждый занимается своим делом. Но самое главное: Пушкин – большой лесник, он не даст срубить молодой дубняк. Он друг моего отца. Он приедет и разберется со всеми, кто зря растаскивал лес».
На этом я хотела остановиться, но, увидев, что все меня внимательно слушают, вынуждена была продолжать: «Еще Пушкин – летающий человек. Он первый, кто полетит на Луну». Я чуть не выпалила и о себе, что собираюсь на Луну. Но вовремя остановилась: все-таки это была моя тайна, и я никому не могла ее доверить. Я глубоко вздохнула, взглянула в самое большое окно в мире...
...Окно. Однажды я буду стоять около окна. За моей спиной не сидит за партами с открытым ртом детвора, а стоит глубокая, пустая полутемная тишина.
За окном февральское утро. Так случится, что у моего балкона будет светиться маленькая березовая роща. В это утро березы будут покрыты густой изморозью. Какой-то печальный туман, как тревога в моей душе, не хочет раствориться. Буду стоять не дыша, вздрагивая от каждого шороха в подъезде. Одолевает внутренняя дрожь. Это оттого, что я не спала всю ночь.
Душа человека... Волны, которые исходят из нее, иногда совершенно непредсказуемы. Кажется, время струится как песок, и ты исчезаешь. Или стоишь на вечном мосту, перекинутом на берег детства. И, стоя около окна, я испытала чувство, как будто я всю жизнь так и стояла, не отходя. Будто все мои печали и беды собрались в один золотой узел детства в это февральское печальное утро.
Именно в эти дни я буду лихорадочно писать детские воспоминания, сплетенные с сегодняшними событиями, как отразившееся эхо детства. «Мой Пушкин».
Именно в это утро я пойму, что обидела единственного человека, который пытался понять меня. И я обрекаю себя и его на душевную пытку, отрекаясь от него. Именно в это утро, в грустный час, когда мне будет очень плохо, меня осенит мысль, что самое большое окно в мире – это Детство.
...А пока у меня бьется сердце оттого, что свет из большого окна нашей школы льется на печальное и родное лицо Пушкина на портрете.
Голубая книга
Пока смотрела на портрет Пушкина, я вдруг вспомнила о том, как мама читала стихи и сказки нашего Тукая. О боже! В этих стихах действительно несколько раз повторялось имя Пушкина. И будто в один миг я попыталась вдохнуть в себя весь мир – так захотела вспомнить все содержание этого стиха. Как ни странно, мне это удалось. В страхе, что меня кто-то перебьет, я, захлебываясь, затараторила:
– А еще… а еще Пушкин был близким другом, а может быть, и братом Тукая. Да-да, потому что он сказал: «Моя душа сходна с тобой...» Правда-правда, Тукай гулял в саду Пушкина, ел большие красные яблоки и разные фрукты. Он пробовал стоять под каждым деревом. Там пели соловьи. Их было так много, так много! Вы же знаете, что Тукай был больным и брал силы и здоровье у Пушкина. И Тукай сказал, что Пушкин – поэт Вселенной. А значит, он действительно летающий человек. Что, не верите?
Глубоко вздохнув, я замкнулась.
…Какое счастливое время – Детство. Я тогда еще не знала, что разница в годах между Пушкиным и Тукаем – 100 лет. Как я была счастлива! Я внушила своему детскому сердцу, что они были близки и гуляли в одном саду – райском саду. Вопреки всему детское мышление живет вне времени, вне пространства.
Да, я счастлива, что в тот миг мне все поверили. Как я благодарна моей мудрой первой учительнице из деревни Старо-Васильевка, что она, откровенно говоря, не выдала меня... Я убеждена, что моя фантазия не ушла бесследно. И я рада, если хотя бы одно сердце, кого-то из того класса, не лишилось добра и веры в сказки...
Пока я втайне, с глубоким нетерпением ждала появления Пушкина, выпал первый снег.
…Снег. Непонятная, неопределенная радость ожидания. Позже, когда я стану взрослой, я пойму, что первому снегу всегда рады дети, старики со слезинками в прищуренных глазах и поэты. Остальным, к сожалению, не до первого снега – это занятые люди. Об этом я вспомню еще раз спустя много лет... Я вздрогну от неожиданно произнесенного слова «снег». Я вздрогну потому, что буду в легком летнем платье. Вокруг меня благоухают яркие розы, и с моря не спеша возвращаются в пляжных костюмах загорелые люди.
...Это мы спускаемся со ступенек Дома творчества писателей, что находится на берегу Черного моря в Пицунде. И слово «снег» произносит малознакомый мне человек. Это очень высокий бледный мужчина, еще не успевший загореть. И тогда я прослежу за его взглядом и увижу горы, стоящие совсем близко в ослепительно белоснежных коронах. «Первый снег выпал», – произносит он, взглянув на меня. Только сейчас я заметила, что у этого человека не по возрасту молодые, живые голубые глаза. И его восторженный голос, открытый, внимательно-пронзительный взгляд заставили меня остановиться.
Позже я узнаю, что это ленинградский писатель Глеб Горышин. Благодаря этому человеку я стану участницей удивительных, невероятных событий. Захочу я этого или нет, но странным образом именно здесь развяжутся узелки памяти далекого детства, связанные с Пушкиным и с первой детской святой любовью. Но это чуть позже.
...А пока я все еще пребываю в ожидании Пушкина. Выпал первый снег, а потом пришла настоящая зима.
Я с удивлением и радостью начала узнавать, что многие сказки, которые нам мама раньше читала вслух, оказались сказками не только нашего Тукая, но и Пушкина. И тем больше росло у меня желание, чтобы он скорее приехал.
Однажды после уроков я зашла в библиотеку. И вдруг вижу: на голубой обложке – изображение эмблемы лесника. Такая эмблема прикреплена на лесной сумке у папы. Это бронзовый овал, обрамленный дубовыми листьями. Только на книге внутри овала золотистыми буквами написано имя Пушкина. Наконец-то я все узнаю о нем сама! «Эта книга – на русском языке», – сказала библиотекарь, отдавая мне книгу. «Я умею читать по-русски», – сказала я гордо. Я действительно, в отличие от других детей нашей деревни, неплохо знала русский язык. Это благодаря тому, что у папы было много русских друзей и знакомых. И деревня, откуда мы приехали, была очень близко к станции Аксеново, через которую шли поезда по всему миру, даже в Уфу и в Москву.
Но когда я открыла книгу, там было слишком много слов, о которых я слыхом не слыхивала. Я просто интуитивно догадывалась, что происходит, перескакивая через непонятные слова и строки. Лихорадочно, с нетерпением я блуждала в таинственном мире Пушкина. Потеряла всякое желание кататься на санях, бегать на речку, перестала что-либо делать без напоминания мамы. В общем-то, я искала уединения с Пушкиным... Когда я дошла до слов о декабристах, потеряла покой. Стало совсем тревожно. Я чутьем понимала, что декабристы – это странные люди. А для Пушкина они больше чем друзья. В этом я и видела опасность для поэта. Мне чудилось, что где-то рядом его подстерегает беда, которая коснется и меня тоже. И даже начала беспокойно оглядываться. Но наконец-то стала догадываться, что Пушкин живет очень далеко от меня и, кроме как писать стихи, он ничего не умеет делать, да и не желает. И если бы не его стихи, земля бы не крутилась и цари спали бы спокойно.
...Спустя годы директор Стерлитамакской художественной школы Владимир Александрович Курбатов пригласит меня как поэтессу позировать для портрета, который рисовали его учителя-художники. Он даст мне журнал «Огонек», видимо для того, чтобы я не чувствовала себя скованно. Он даже не мог представить, что это было для меня. Перелистывая журнал, я увижу знакомый почерк и рисунки Пушкина. Под рубрикой «Боль отечества» – статья А.Чернова «Поминовение». И первая глава – «Пророчество». Читая ее, я как бы растворилась в пространстве холодного пушкинского Севера: «Все погребено в седые сугробы, как будто в могилу».
Слово, наконец, сказано. Пророчество Анны Ахматовой о том, что Пушкин знал, где находится могила декабристов, сбылось. По стихам, рисункам поэта Ахматова разгадала тайну. Верность ее версии подтвердили ученые. 160 лет и почти два года длился поиск...
...А пока мое детское сердце очень не хочет, чтобы Пушкин связывался с декабристами, но не сделать этого он не может. Они его друзья. А я все еще не хочу признать, что ему не до меня. Я еще была счастлива в обнимку с голубой книгой, я думать не смела, что в этой голубой книге я услышу смертельный выстрел.
Да, пока счастлива, – я еще не знаю слова «дуэль».
Дуэль
Слова «дуэль» я еще не знаю, как и многого другого. И не знаю, что грустное февральское утро поджидает за моим окном. И даже став взрослой, я не научусь понимать поступки людей, порождающие зло.
«Дуэль»… Я быстрее ищу тихий уголок в доме, чтобы достать голубую книгу.
Я еще не знаю, что жребий уже брошен… Брошен жребий, доброй или злой рукой, и в моей судьбе…
Вздрагиваю от голоса мамы:
– Доченька, сходи за дровами, пора затопить печку. Видишь, в квашне тесто поднимается.
– Сейчас, сейчас, – быстро шепчу я, не в силах оторвать заплаканные глаза от страшных слов: «…Пушкина… бережно… усадили… в сани…»
Скоро придет лето, когда отца в окровавленной белой рубашке бережно усадят в легкий тарантас… И мне покажется, что пуля, поразившая огненной стрелой Пушкина, долетела до моего отца… Эта картина будет часто всплывать в памяти. Об этом потом.
Я знаю, мама в третий раз не скажет. Если вовремя не затопить печку, хлеб будет кислым. Мама занята, дошивает братишке рубашку.
Одеваюсь и выбегаю во двор. Солнце на закате косит красными лучами голубой снег. Мне зябко. Я бегу к поленнице.
Будто звучит выстрел… и эхом отдаются слова: «…Пушкина… бережно… усадили… в сани…»
Скрипит снег под ногами, будто повторяет эти слова…
Добежала до поленницы, присев, быстро набрала большую охапку поленьев. Ноги задрожали от тяжести. Пытаюсь встать, но от резкого движения падаю на спину, а вся охапка валится на меня. Выбираюсь из-под дров и с ужасом замечаю кровь, капающую из носа на снег. Зажимаю нос, а в голове: «…Пушкина… бережно… усадили… в сани…»
На синем небе стынут красные облака.
Но вот печь затоплена. Никому ничего не объясняя, беру голубую книгу и выбегаю на улицу…
Кому, кому можно сказать об этом? Кому доверить эту страшную весть, боль?!
Крепко прижимаю книгу, будто Пушкину там холодно. Быстро темнеет. Зажигаются окна, выглядывая из сугробов. Избы кажутся осевшими. Мороз начинает сковывать дыхание.
Кому, кому же доверить боль?
Я бегу по длинной улице, где мы прожили год. Вот дом Зифы. А это Рината, дальше живет Риф. Кому из них?
К Зифе я не зашла… Может, к Ринату? Я задумалась…
Когда мы переезжали из нашей деревни Ханжарово в эту деревню, была страшная пурга. Наш переезд прошел благополучно благодаря отцу Рината, сильному и смелому человеку. Вот тогда-то я познакомилась и подружилась с Ринатом, рослым светловолосым мальчиком.
Бегу дальше. Дом Рифа… А через дорогу стоит наш пустой двор без дома. Я подошла к калитке.
Мне вспомнилась весна… Солнце греет. Я, закрыв глаза, будто таю на солнышке. Удивительно сладкий, непонятный и терпкий запах несет ветер… Вдруг слышу голос:
– Не то слепая?
Открываю глаза и вижу незнакомого мальчика. Выше меня ростом, с черными глазами.
– Ой, – сказал он, – какие большие глаза. А тебя как зовут?
– А ты знаешь, откуда этот вкусный запах? – спросила я его.
– Знаю, но это тайна!
– Говори!
– Хорошо. Если ты скажешь, как тебя зовут. А я Риф.
Грустно вздохнув, я сказала:
– А нам негде будет жить. Хозяин перевезет свой дом в другую деревню. Наш дом еще даже не строится.
– Вы пока поживете у нас, – уверенно сказал Риф. – А ты станешь моей сестренкой.
Так оно и вышло. Все лето мы прожили у них…
В этот же день вечером Риф прибежал, пряча что-то под рубашкой.
– Закрой глаза, – сказал он.
Я послушно закрыла. И вдруг тот самый сладкий таинственный запах…
Открыла глаза, вижу на своих ладонях упругие прохладные веточки. Необыкновенное живое сияние излучали эти сиреневые грозди…
Потом я узнала, что Риф приехал из Ташкента, где прямо на улицах растут яблоки и виноград. Он будет учить татарский язык и пойдет осенью в школу. Я тоже захотела с ним, но мне не хватало лет.
Сейчас я бережно обнимаю голубую книгу о Пушкине, как сирень тогда, и открываю калитку Рифа. Без стука, словно на холодных облаках, вплываю в дом. Сквозь туман вижу его и бабушку за чаем. В доме тепло, пахнет печеной картошкой. Мне помогают снять пальто и сажают за стол. Но мне не до еды… И я с нетерпением жду, когда Риф допьет свой чай…
Наконец мы взбираемся на большой сундук. Я ему торопливо говорю:
– В Пушкина стреляли, его посадили в сани…
И, готовая заплакать, даю ему книгу…
– Прочитай сама, – сказал он.
Я запинаюсь, не вижу букв сквозь слезы. Я боюсь каждого следующего слова…
И вот совершенно непонятное и какое-то странное слово «скончался»…
– Что значит «скончался»? – с отчаянием смотрю я в глаза Рифа и интуитивно догадываюсь о несчастье.
Ведь он не умер? Слова «умер» еще не было?
Риф молчит. Читаю дальше. И меня будто захлестывает волна: «Пушкин убит».
Я осторожно закрываю книгу, словно опускаю ее в могилу.
– Спрячь ее, пожалуйста, – шепотом прошу я Рифа, – и никому не говори о его смерти.
Отдавая книгу, я еще не знаю, что расстаюсь с ней на много-много лет.
И когда через годы, в момент глубоких душевных потрясений, в зимние морозные дни – дни смерти поэта – я приехала в родную деревню, в моих руках с большим опозданием снова оказались эти пожелтевшие страницы, а среди них, как в тайнике времени, – письмо влюбленного мальчика. Мир моего детства! Как глубоко он врезался в мой сегодняшний мир, и я явственно осознала одну потрясающую вещь: тот человек, от которого я так хотела убежать, сумел воплотить в себе мой детский мир, мою юность. Я поняла это и тихо вслух произнесла: «Мой поэт, мой родной человек. Ты – огонь, я – свеча…»
…Сердце ноет. Я бегу по улице и не знаю, куда себя деть. Хочу к кому-то прислониться и заплакать. Я бегу… без книги… я потеряла что-то ценное и дорогое.
Оригинал публикации находится на сайте журнала "Бельские просторы"
Автор: Земфира Муллагалиева
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.