Григорий Иоффе
Всем известно: ежик — ни головы, ни ножек.
По поводу ножек спорить не буду. Топал Иржик, как лошадь. А вот голова у него точно была только для того, чтобы есть…
Вслед за мной в Ягодное приезжает жена с детьми. И в этот же день получаю ключи от двухкомнатной квартиры. Митрич, редакционный водитель, везет нас из аэропорта Синегорье прямо на новоселье. Входим в пустые комнаты. Старые хозяева не оставили даже ломаной табуретки.
Первые недели, пока не найдем мебель, предстоит жить на полу. Спим вповалку на полуторном ватном матрасе. На полу даже электроплитка. И едим на полу, но не на коврах, как в домах Востока, а сидя все на том же матрасе.
Штор нет, светло, как днем: на Колыме — белые ночи, как в Ленинграде. Но разница во времени — восемь часов. Аня путает день с ночью, просыпается в пять утра и начинает играть на краешке нашего лежбища со своими немногочисленными игрушками. Встаем, укладываем ее, потом опять встаем, смотрим, не скатилась ли с матраса на пол.
Через неделю нас уже пятеро. Как-то в разговоре с редактором нашей газеты Анатолием Федоровичем упомянул, что в Питере остаются наши попугай и собака. Отдавать их никому не пришлось, они живут в своей квартире, просто у них новые хозяева: на время нашего отъезда там поселились подруга жены с мужем. Получилось очень удачно, хотя практичные люди считают нас дураками: это сколько ж мы за несколько лет денег бы отхватили, если бы сдавали трехкомнатную квартиру!
Сусанино, 1983 год
Наш новый жилец — крупный дальневосточный еж Иржик, появившийся в доме с легкой руки Анатолия Федоровича.
— Вы же, Григорий Аркадьевич, любите животных? — спрашивает он у меня однажды, как бы невзначай.
— Как всякий нормальный человек, — отвечаю. — А вы это к чему?
Выясняется картина: в интернате, где учится его дочь Айнана, есть уголок юного натуралиста, в котором обитают разные птички, рыбки, хомячки, морские свинки и прочая живность. Во время летних каникул в помещении уголка будет ремонт, и юннаты разобрали своих питомцев по домам. Остался еж: кроме, как к нам, во всем Ягодном пристроить его некуда.
Ну, ладно: месяц пусть поживет.
Принесли ежа в большой клетке. Одно отделение — для жилья, второе, поменьше — столовая. Там накрошенная в плошки еда, молоко в блюдечке. Однако правил поведения в собственной двухкомнатной квартире ежу в интернате не объяснили, и ведет он себя не как культурное лесное животное, а как настоящая домашняя свинья. Поест, и тут же, в это же блюдце с молоком, и нагадит.
К тому же, ночью, как наша Аня, спать не желает, начинает буянить так, что клетка ходит ходуном. Делать нечего — открываю дверцу, выпускаю на волю. Спим в полузабытьи. Еж всю ночь топочет по квартире, осматривает свои новые владения, что-то вынюхивает, по пути скидывает в кухне крышки с кастрюль, которые, как и мы, располагаются до времени на полу, и лишь под утро, замотавшись, где-то затихает.
Утром встаем — ежа нет. Разбрелись по квартире — нигде. Вдруг Боря из кладовки кричит: вот он! Идем туда. Видим рюкзак, из кармана которого торчит ежиный хвостик.
Оказывается, еж решил из пустого рюкзака соорудить нору. И особо приглянулся ему большой наружный карман, в который оночень удачно залез головой вперед. Обратно, естественно, выбраться не смог: колючки мешают. Хорошо хоть — не задохнулся, пыхтит. Беру рюкзак, пытаюсь его вытряхнуть: не тут-то было! Колючки встают дыбом, и еж — ни с места. Пыхтит, фырчит, но помочь ничем не может.
Пришлось, прижимая иголки, по миллиметру его оттуда вытягивать. Наконец, вытащил. Еж топает завтракать, а я легкомысленно бросаю рюкзак в тот же угол. Ну, не настолько же он дурак, чтобы полезть в него снова.
Оказалось — настолько. В следующую ночь забирается в тот же карман. На этот раз, вытряхнув ежа, вешаю рюкзак на гвоздь: не дотянется. Но Иржик не успокаивается. Прозрачная клетка в качестве жилья его никак не устраивает. Ему нужна темная нора.
Теперь он таскает в самый дальний угол кладовки все, что удается найти в квартире. А когда в квартире все на полу, то найти можно. Короче, устроил себе там гнездо и успокоился. Зажил курортной жизнью. Хочешь — в клетке, хочешь — в норе.
Мало того — мы его еще и на улицу, на травку выносим в картонной коробке. Там он норовит сбежать: вытянет голову из-под брюха, осмотрится, и семенит к ближайшему кустику. Окапывается там и затихает. Делает вид, что мы его не видим.
За несколько недель, на домашних харчах, Иржик превратился из стройного худого мужчины в круглого колючего толстяка. Однако, каши, яйца, молоко и прочие лесные продукты, которыми мы его кормили, на пользу не пошли.
Через месяц после возвращения в интернат Иржик приказал долго жить. Скудная школьная еда его теперь не интересовала. Норы не было. Может быть, и запахи всякой химии, долго не выветривавшиеся после ремонта, пошли не на пользу. Не знаю. Одно скажу: помер Иржик не от старости. Шустрый был ежик. Но без головы.
А в бывшей его норе, в кладовке, я устроил себе кабинет. Закрывался там по ночам и колотил по клавишам пишущей машинки. И спать никому не мешал.
Не то, что ежик.
Ягодное, улица Центральная, 1984 год