Из воспоминаний Александра Ивановича Рибопьера
Императрица Екатерина (Алексеевна) не переменилась после свадьбы Мамонова (Александр Матвеевич) ни ко мне, продолжавшему ежедневно бывать у нее, ни к моему отцу (Иван Степанович), который по-прежнему остался в числе приближенных особ. Положение это он сохранил до отъезда своего в армию, в следующем году. Назад он уже не возвращался, ибо был убит на штурме Измаила (1790).
Дружба отца с Мамоновым открыла ему внутренние покои дворца, он проводил там все вечера и таким образом ежедневно находился в том отборном кружке, который собирала вокруг себя Государыня. Обычная сдержанность отца подала повод Государыне дать ему прозвание: "dieu du silence" ("бог тишины").
Она охотно давала прозвища всем лицам, составлявшим ежедневное ее общество: так дядю моего Бибикова (Александр Александрович), который был мал ростом, она прозвала "grand d'Espagne" ("великий испанец").
В прозвищах этих никогда не было ничего обидного: они были только выражением веселости всегда благосклонной. Государыня много про меня слышала и пожелала меня видеть. Меня к ней привели обманом.
Мне было всего четыре года, и я страшно её боялся. Мамонов, постоянно меня ласкавший, не раз предлагал свести меня к Государыне. Я этого страх боялся. Не знаю почему, мне представлялось, что как только меня приведут к Государыне, она сейчас же велит мне отрубить голову. Мамонов решился употребить хитрость, - он подозвал Зотова (Захар Константинович) и сказал ему: "Сведи его туда и скажи: вот вам игрушка от меня".
Я сейчас же догадался, в чем дело и когда Зотов понес меня по витой внутренней лестнице, соединявшей комнаты Мамонова с покоями Императрицы, то я стал делать ему страшные гримасы в надежде его напугать и вырваться из рук его. Меня внесли в уборную Государыни; она сидела в большом белом пеньюаре, перед зеркалом. Увидев меня, она подозвала меня, но я ни за что не захотел подойти. Государыня встала и засыпала меня ласками.
Она вскоре так ко мне привыкла, что беспрестанно за мною посылала. Я был у неё совершенно как дома, потому что полюбил её всей душой. Она тоже ко мне привязалась, играла со мной, вырезала для меня из бумаги разные фигуры. Так, помню, что раз она мне вырезала сани с лошадьми и кучером; под рукой у неё не было веревочки для вожжей, и она оторвала тесемку от своего воротника. Я долго хранил вырезку эту как святыню.
Государыня дарила мне богатые игрушки, между прочим, помню "охоту за оленями". Это была механическая игрушка; когда её заводили, то олень бегал, собаки лаяли и гнались за ним, егеря скакали на лошадях, а один трубил в рог. Помню также великолепную качающуюся большую лошадь; седло и сбруя были малиновые, бархатные, шитые золотом.
Государыня подолгу со мною разговаривала; никто лучше её не умел заняться ребенком. Приходил ли кто с докладом, она мена отправляла играть к великим княжнам, а потом опять за мною посылала. Мне пошел пятый год (1786), когда она меня пожаловала офицером в конную гвардию, что мне по армии давало чин ротмистра. Эту милость осуждали, хотя во все славное ее царствование только десять мальчиков ею воспользовались.
Какое зло могло произойти от того, что несколько молодых людей хороших фамилий надевали мундир и вступали на службу офицерами, вместо того, чтобы быть записанными в списках полка унтер-офицерами, как это обыкновенно делалось до тех пор, пока их не производили в корнеты или прапорщики? К тому же время сглаживало это преимущество, и если мы кого и перегнали в начале, то были другие, в свою очередь нас обогнавшие по службе.
Назову тех, кто был в детстве произведен в офицеры; никто из них никому этим не повредил. Двоюродные братья мои, Голицыны и Браницкий - все четверо внуки князя Потемкина (Григорий Александрович), сын фельдмаршала графа Салтыкова (Иван Петрович), два сына фельдмаршала князя Салтыкова (Николай Иванович), граф Шувалов (Павел Андреевич, тот, который сопровождал Наполеона на остров Эльбу), граф Валентин Эстергази.
Государыня не только меня любила и забавлялась моими наивными ответами, но даже следила с материнским попечением за моим воспитанием. Мне минуло 9 лет; стали думать о гувернере. Выбор матушки (Аграфена Ивановна (урожд. Бибикова)) остановился на некоем Лёбо, старом французе, которого ей очень рекомендовали.
Императрица об этом узнала и через дядю Бибикова велела сказать матушке, что она не одобряет выбора француза. Это было в полный разгар революции. Матушка поспешила отвечать, что Лёбо уже давно живет в России, что он только что окончил с успехом чье-то воспитание и что он вовсе не разделяет убеждений революционеров.
- Все это прекрасно, - отвечала Государыня, - но я не хочу, чтобы Саша (так она меня всегда называла) был воспитан французом. Пускай Аграфена Александровна обратится к другу покойного её мужа, Лагарпу: он ей выпишет хорошего швейцарца, которому она может вполне безопасно поручить сына своего". Лагарпа (здесь воспитатель великих князей Александра и Константина Павловичей) из Швейцарии, по желанию Екатерины, выписал отец мой, и он навсегда остался нам предан.
Как-то осенью, возвращаясь из деревни в карете, я растравил себе висок. Государыня была очень гадлива, и матушка не решалась посылать меня во дворец с болячкой на лбу. Императрица настоятельно того потребовала, и меня отправили, перевязав голову розовой лентой. Увидав перевязку и узнав в чем дело, Государыня посоветовала мне потереть лоб французскою водкой (eau de vie de France).
В то время одеколон не был еще изобретен, вместо него употребляли французскую водку и eau de la reine de Hongrie (воду венгерской королевы). Приехав домой, я передал матушке совет Государыни; мне потерли лоб, который до того этим растравили, что я долгое время был болен.
Однажды, перед отъездом в деревню, я отправлен был проститься с Государыней; она мне приказала писать ей. Мне было тогда лет 10 или 11. Легко вообразить, в каком я был затруднении, когда пришлось взяться за перо. Матушка, однако, настаивала на том, чтобы я писал, отказываясь при этом помогать мне.
Я много намарал бумаги, прежде чем удалось начертить несколько плохих фраз; к счастью, мне пришла в голову мысль, которая спасла меня: я написала, что я желаю быть достоин милостей ко мне Государыни, и что мне бы очень хотелось служить ей, но что матушка находит, что я еще слишком молод.
Письмо мое имело большой успех. Государыня соблаговолила собственноручно мне отвечать, но приказала Попову (Василий Степанович) списать ответ этот. Государыня, ничего не делавшая необдуманно, рассудила, что собственноручное письмо будет "слишком большой честью для мальчишки". Много лет после, В. С. Попов подарил мне черновую этого письма; она писана рукой Императрицы и со многими помарками и поправками: до того заботлива была Екатерина касательно всего, что от нее исходило.
Отвечая на выражение моего сожаления касательно того, что не могу еще служить, Государыня привела стихи Вольтера: "Dans les âmes bien nées la valeur n'attend pas le nombre des années" (В хорошо рожденных душах ценность не ждет количества лет (подстрочник))! Я нежно привязался к Государыне.
Чтобы дать понятие о том почтении, которое она всем внушала и которое сумела она внушить мне, 8 или 9 летнему мальчишке, приведу следующий случай.
- Есть ли у тебя мой портрет? - спросила она однажды у меня.
- Нет, Государыня, - отвечал я.
- А ты еще уверяешь, что меня любишь, - заметила Императрица.
- Маменька мне не дала, - продолжал я, и потом, подумав немного: - в большой гостиной у нас есть ваш портрет.
- Портрет этот принадлежит твоей матери, я его знаю, я сама заказывала его для герцога Вюртембергского; но у тебя портрета нет.
Государыня позвонила; вошел Зотов. "Пойди в Эрмитаж и принеси один из моих портретов: я хочу подарить его Саше". Зотов вернулся и доложил, что он нашёл в Эрмитаже одни только огромные масляные портреты во весь рост, которые очень трудно передвигать. - Ну, так пойди к Марье Саввишне (Перекусихина), попроси её, чтобы она мне один из портретов моих уступила.
Зотов вскоре явился с портретом, написанным во время крымского путешествия, под которым Сегюр подписал прелестные стихи. Стихи эти для всякого другого были бы лестью. Я с восторгом принял подарок и перед отъездом осыпал руки Государыни поцелуями.
На этот раз Государыня меня у себя задержала гораздо долее обыкновенного. Садясь в карету, я поставил портрет на заднее место, а сам сел на переднее: до того проникнут я был почтением к изображению возлюбленной Монархини. Матушка очень беспокоилась долгим моим отсутствием и, поджидая меня, ходила по балкону.
Вот она видит, подъезжает карета, но напрасно ищет меня глазами на заднем месте. Она заботливо выбегает на лестницу, разузнать у лакея, что со мною стало.
- Да, я, здесь, - отвечал я на расспросы матушки: - зачем вышли вы меня встречать?
- А ты, зачем, не сидел на своем месте?
- Потому что, я, ехал не один, - отвечал я, указывая на портрет Государыни, который нес за мною лакей.
Ответ этот, довольно удачный для ребенка, понравился матушке; она рассказала его друзьям нашим, те передали его Государыне, которая была им очень довольна и сама мне о том говорила.
Быть приглашенным в "эрмитаж" (здесь как "место уединения") считалось в те времена великой честью. Это было преимущество, которым пользовались самые приближенные из придворных; но Государыня допускала иногда на эрмитажные собрания, в виде редкого исключения, и посторонних. Бывали "большие эрмитажи", "средние эрмитажи" и "малые эрмитажи".
На первых бывал обыкновенно бал с ужином, и число приглашенных доходило от 150 до 200 человек. Иногда приказывалось экспромтом быть маскараду; однородные костюмы для всего общества были всегда наготове, и разом наряжались дамы и кавалеры. Я живо помню одно из подобных переодеваний: все вдруг явились в костюмах римских жрецов.
На средних эрмитажах бывало не более 50 или 60 приглашенных. Играли в разные игры, в которых принимала иногда участие сама Государыня, окончив партию в карты. Почти всегда вечер начинался театральным представлением, иногда играли любители.
Так я видел княгиню Дитрихштейн (Александра Андреевна, урожд. Шувалова) в роли Люцинды в "Оракуле" (?) с графиней Ростопчиной (Екатерина Петровна) в роли Charmant. Другой раз представляли "Ифигению в Авлиде" (здесь опера Глюка): граф Вильегорский (Юрий Михайлович) представлял Агамемнона, жена его (Софья Дмитриевна) Клитемнестру, граф Петр Шувалов - Ахилла, Тутолмин (Тимофей Иванович) - Улисса, П. И. Мятлева - Ифигению, а княгиня Дитрихштейн - Эрифалу. Вероятно, трудно было хуже сыграть трагедию, но я был тогда плохим судьей.
Ужинали всегда по картам с номерами, который раздавал гофмаршал или камер-фурьер. С одного блюда брали номера дамы, а с другого кавалеры. Когда все номера были разобраны, их громко выкликали, равные номера выходили и подавали друг другу руки. Однажды я вынул тот же номер, как и великая княжна Мария Павловна и повел ее ужинать.
За великой княжой присматривала Моно (m-еllе Моnaud), но за мною никто не наблюдал, и я вдоволь наелся пирогов и конфет. Когда я возвращался на бал, мне вдруг стало тошно. К присел в уголке около стола. Ко мне подбежали великие князья и спросили, что со мною. "Мне тошно", - отвечал я. "Под стол его, под стол", - закричал Константин Павлович, хватая меня за плечи. Александр же Павлович с трудом вырвал меня из рук своего брата и велел подать мне воды. Это характеризует обоих братьев.
На малых эрмитажах бывали только самые приближенные. Я помню, что раз нас было всего 12 или 13. По неисчерпаемой ко мне милости, Государыня однажды спросила, какую пьесу я хочу, чтобы сыграли вечером. Мне было тогда 7 или 8 лет. Я не имел, разумеется, ни малейшего понятия о русском репертуаре, но слышал о кое- каких комедиях, и совершенно случайно сказал: "Мельника".
Случай помог мне: это была опера, сочиненная самой Императрицей. Сам того не предполагая, я выказался ловким придворным. В другой раз Государыня, приглашая меня на "малый эрмитаж", поручила мне пригласить и матушку. Я исполнил поручение, не сознавая его важности. Матушка не поверила такой милости и поручила дяде Бибикову, который был в числе приближенных Государыни, узнать, в самом ли деле она была так нежданно приглашена в тесный круг Императрицы.
Мы поехали вместе в назначенный день, а в следующее воскресенье она отправилась ко двору благодарить Государыню, как то было принято после получения высочайшей милости. Матушка была, однако фрейлиною, а их было тогда всего 12, муж её играл большую роль, но знаки милости в те времена до того высоко ценились, что каждый считал долгом лично выразить свою благодарность.
Тогда принято было за всякую награду благодарить не только Государыню, но и Великого Князя (Павел Петрович) и Великую Княгиню (Мария Федоровна), и благодарило не только лицо получившее награду, но и ближайшие его родственники. При Екатерине существовал странный придворный обычай: дамы, представляясь Государыне, приседали (как то делается во Франции и Германии), а представляясь Наследнику, кланялись по русскому обычаю, нагибая голову и не разгибая колен.
Я помню, раз, "обед Андреевских кавалеров". Обер-гофмаршал Григорий Никитич Орлов, встретив меня в зале, грубо стал из неё выталкивать. Государыня это увидела и послала за мной князя Александра Николаевича Голицына, бывшего в то время дежурным камер-пажом. Она осыпала меня ласками и наполнила шляпу лакомствами. Это было уроком Орлову.
Государыня меня особенно любила за мою откровенность и за мое непринужденное с нею обхождение. Матушка, когда меня провожала ко двору, твердила мне: "ничего не трогай и ничего не проси". Валентин Эстерхази, которого князь Зубов желал видеть на моем месте, напротив того, говорил Государыне только то, чему научили его родители.
У него недоставало то того, то другого: полотно рубашек его было до того грубо, что драло ему кожу, за обедом дома у них бывало всего два блюда и т. п. Государыня скоро подметила, что ребенок повторял только заранее выученное. Как-то раз он поел слишком много репы или гороху и ненароком испустил вздох, который ошибся выходом. "Ну, - заметила Императрица, - наконец услыхала я кое-что его собственное".