Любимая моя! солнышко моё ясное! птичка моя певчая! счастье моё земное! пойдём, я покажу тебе замечательный мир, где есть только красота и любовь. Я никому его не показывал. Это моя маленькая сокровенная тайна, и я хочу раскрыть ее только тебе. Пусть она станет НАШЕЙ тайной. Несколько километров по этой дороге в гору, потом метров триста по тропинке и… я покажу тебе такое место, каких не так уж много на этой земле. Там такой воздух! такое ощущение! такой вид на море и горы! Там можно стоять и забыть о времени, обо всём мире, только мы и эта красота. Такая красота, что берёт тебя за душу и не отпускает, а ты только рад и готов смотреть на неё целую вечность. Пойдём, ты должна это увидеть. Я покажу тебе волшебное место, откуда ибсеновские «все царства мира и слава их» кажутся тленом и суетой, недостойной упоминания. Это маленький пятачок, с двух сторон закрытый скалой, а с третьей — соснами. Четвёртая сторона — пропасть да море. И больше ничего не надо, чтобы увидеть сказку.
Мысли хороши, я это чувствовал, а завернёшь их в слова — и получается высокопарная чушь, которую произнести-то стыдно. Розовые сопли какие-то. Все глубокие чувства тут же мельчают до невозможности. Что с людьми делает филологическое образование! В общем, мозгу пришлось подредактировать первый вариант моей речи и только потом озвучить.
Я сказал так.
Послушай, детка! Давай-ка прошвырнёмся по этой дороге в гору пару-тройку километров пешочком для разминки. Там есть некислая кафешка. Пивка попьём, расколбасимся не по-детски, просто потусуемся. Ты как?
А голосок-то такой, знаете, мерзкий, что аж самому противно. Нехороший такой голосок. Ну, может, я и не совсем точно выразил свои мысли (правка-переделка не удалась), но догадаться-то можно было?! Интуиция женская могла бы подсказать! А что я слышу?
— Не называй меня деткой! Сколько раз просить?!
— Ладно, крошка.
— И крошкой тоже! Крошки на столе валяются.
— Ладно-ладно, а солнышком можно?
— Солнышком можно, а вообще-то у меня имя есть.
— Что в имени тебе моём…
— Тебе-то ничего. Пусто. Это и раздражает.
И насупилась, обиделась, отвернулась.
Я хотел сказать так.
Родная, нам нужно поторопиться. Скоро закат, и его никак нельзя пропустить. Потом будет осень, дожди, тучи, небо серое, холодно будет. А ты вспомнишь закат из нашего волшебного мира — и тебе станет тепло. Пойдем.
А сказал чуть короче:
— Так ты идешь, или как?
Бедная девочка аж позеленела. Я испугался, что заплачет. Ротик приоткрыла, воздух ловит. Думает, что сказать. Снова ротик закрыла. Вздохнула глубоко и мне так нарочито выдаёт:
— Несколько километров в гору, чтобы ты смог нализаться пивом и расколбаситься? Почему бы и нет?! Легко! Конечно, мы идём!
И мы пошли. В молчании, полном непонимания и скрытой вражды.
Метров через триста за очередным поворотом дороги открылся вид на выступающую в море скалу с довольно широким плато.
Я хотел сказать так.
Солнышко моё, видишь ту скалу? Хочешь, я построю на ней замок? Окна нашей спальни будут выходить на море, и никто не сможет в них заглянуть, кроме солнца и чаек. Проснувшись, ты в одной ночной рубашке (или без неё) сможешь распахнуть окно и дышать полной грудью этим волшебным воздухом, любоваться морем и небом. Никто тебя не увидит. Только небо, море и я. Хочешь, я построю там замок?
А сказал так:
— Чё дуешься? Улыбнись. Видишь, пейзажик какой. Горы и всё такое. Красиво типа. А ты дуешься.
— Я не дуюсь. Я же иду с тобой, и не приставай!
Ну и ладно. Раз такое непонимание, я решил завязать с разговорами и шагать молча. Мысли вернулись к скале и потенциальному замку. Если бы она только захотела! Там было бы наше райское гнёздышко, где нет места ни злу, ни соблазнам этого мира. А дальше, видимо по аналогии с «гнёздышком», в голове завертелись мысли о птенцах, о цыплятах, которые бегают по двору и клюют дождевых червей. Я тут же прогнал это идиотское видение, и вдруг:
— О чём ты думаешь?
— О тебе, солнышко, — теперь я решил выражать свои мысли предельно чётко.
— И что ты обо мне думаешь?
— Ну, что мы с тобой вместе на той скале…
— Что мы вместе на той скале? Ну? Что ты подумал дальше?
— Дальше? Ну…
— Ну!
Я выпучил глаза, вытянул губы, так что они стали похожи на клюв утконоса, и замахал руками, будто исполняю танец маленьких лебедей. Цыплёнок из меня получился великовозрастный, почти страус взрослый, но какое-то сходство мне передать удалось. По крайней мере, если судить по ее расширенным глазам.
— Что это? — она помахала руками, передразнивая меня.
— Ну, это… — Теперь я решил сэкономить на эффектах: просто широко раскрыл глаза и покивал носом книзу, точно цыпленок зернышки клюет.
— А-а… Господи! У тебя всё одно на уме! Как ты можешь… такую комедию. Какие мысли, какая грязь и пошлость! Ну почему ты всегда такой?!
И снова мы идём молча. Всегда? Такой?
— Долго нам ещё топать? Прошли уже три кафешки, какая именно тебе нужна?
— Никакая. В любую можно зайти.
— Никакая. И зачем же мы тогда в гору тащились?
Я не ответил.
— Так, я дальше не пойду, я вообще больше никуда не пойду. Ты мне всё настроение убил. Я иду назад, а ты, как хочешь.
И мы стали спускаться. Я видел, как по её щекам катятся слёзы. Я спросил:
— Ты чего? Ну что случилось?
— Что случилось? Да? Ты специально надо мной издеваешься? Да? Специально?
— Нет. Почему ты плачешь?
— Почему я плачу? Почему я плачу?! Потому что ты ГРУБЫЙ ТОЛСТОКОЖИЙ КРЕТИН! Вот, почему я плачу. А еще потому, что я тебя люблю и мне от тебя никуда не деться. Вот почему. Ты доволен?
Я не был доволен.
Я сел на бетонный выступ забора, оперся спиной о витую решетку, отделяющую дорогущий санаторий для богатых от тротуара для простых смертных, и уставился в асфальт, стараясь ни о чём не думать. Надумал уже.
Я хотел сказать так.
Да пошла ты, любимая!
Но ничего не сказал.
Я хотел сказать что-то вроде: «Солнышко, зачем ты так?» и опять ничего не сказал.
Солнышко село рядом и тоже уставилось в асфальт. Слёзы все скатывались по её щекам. Она даже не закрыла лицо руками. А мимо шли люди. Чужие и нехорошие. Но рядом с нами не задерживались, и за это им всем большое спасибо. Я смотрел на такое милое и родное личико, даже в слезах не утратившее привлекательности, на аккуратный ровный носик, на чуть припухшие от обиды губы, на покрасневшие и как-то сразу потухшие глаза. Смотрел и не понимал. Неужели это всё из-за меня? Я ведь хотел, чтобы всё было как можно лучше. Но, видно, не судьба. Потом я отвернулся. Красота отвлекает от нехороших мыслей и навевает мысли совсем другие, которые, если и попытаешься выразить словами, как я, так обязательно получится конфуз. Куда уж нам, кабанам, о высоком думать, если я даже со своими, нехорошими мыслями никак разобраться не могу?! Летают мухами в голове. Ни поймать, ни разглядеть толком. Филолог, называется.
С мыслями было туго, но хотелось что-то сказать.
Не задумываясь, я сказал так.
Если уж тебе совсем тухло, то не стоит мучиться и жертвовать собой в угоду всяким грубиянам. Мне это совсем не нужно. Кретинов нельзя любить, к тому же толстокожих. Это просто самообман и потеря времени. Они не оценят, сядут на шею и начнут погонять, а когда слезут, еще и ноги об тебя вытрут — в знак укрепления любовного союза. Врагу не пожелаешь! Но ты успокойся! Тебя ведь никто веревками не привязывал и сейчас никто не держит, ты свободна идти куда хочешь! Найди себе принца тонкой душевной организации на белом коне с лакированными копытами, а грубый толстокожий кретин всё поймет. Так что не переживай о своей загубленной на корню молодой жизни. У тебя ещё всё впереди. Я говорю серьёзно.
Сказал, не подумав, и пожалел. Если бы сначала подумал, то сказал бы по-другому. Лакированные копыта точно бы убрал. А то они вроде как всю мою обиду и выдают, а я хотел сделать вид, что не обижен вовсе. По крайней мере, на принца и его коня. Они-то здесь ни при чем. И последняя вставочка про серьёзность тоже выглядит как-то смешно и по-детски. Но сказал, что сказал, теперь уже ладно. И без того на душе тошно, так уж лучше эту тошноту лишний раз в голове не прокручивать. Я не большой поклонник Сартра…
Она положила голову мне на колени (мои руки машинально начали гладить её русые волосы) и сказала:
— Прости за кретина. Я не хотела. Вырвалось.
— Ну что ты, зато честно! Никакой лжи! За это я и люблю наши отношения! Что на уме — то и на языке!
— Это точно… Только я погорячилась, ты вовсе не кретин.
— Просто иногда тебе так кажется?
— Да, наверное.
— Ну, тогда все нормально, тогда это полностью меняет дело.
— Опять не то. Даже не знаю, как объяснить. Ну… У тебя бывает, когда хочешь сказать одно, а говоришь совсем другое?
— Постоянно. Только я как-то обхожусь без оскорблений в твой адрес. Вот хотел послать тебя, но не послал же!
— Какой джентльмен! Ну, а я не такая аристократка, я не обошлась. И что? Развод теперь? Не простишь?
— Не в этом дело. Ты сама говоришь: пошлый, грубый, толстокожий. Я не спорю. Наверное, ты права. И зачем тогда всё это? Тебе же со мной таким жить — одно мученье. Я уже не изменюсь, а тебя мучить тоже не хочется.
Она встрепенулась и подняла голову с моих колен:
— Ты погоди, погоди. Не торопись. Ну, ты же не всегда такой. Ты можешь быть очень даже ничего, и добрым, и ласковым, и нежным, и не пошлым совсем. Может, это так, временное помрачнение на тебя находит. Кратковременное. Пришло и ушло. Я потерплю. Не страшно.
— Это на тебя находит временное помрачнение, а я такой, какой есть.
— Ду-ду-ду. Он такой, какой есть. Белый и пушистый. Ну, брось ты свои глупости. Я даже не буду спрашивать, зачем ты поволок меня в гору. Давай просто успокоимся. Я же знаю, что ты хороший.
— Ага, в глубине души, только до этой глубины пока докопаешься, вся в дерьме изваляешься. Я это уже слышал много раз. Может и не стоит копать?
— Стоит. В твоем случае стоит. Надеюсь, что и в моем тоже.
На этом разговор заглох, точно мотор, в который перестало поступать топливо. Мы оба вдруг поняли, что всё главное уже сказано, и начали смотреть по сторонам, возвращаясь в мир проезжающих машин и любопытных прохожих, то съедающих нас глазами, то нарочито отворачивающихся. Мы встали, отряхнулись и пошли вниз.
— Что ты там изображал?
— Это был цыплёнок.
— Цыплёнок?
— Угу. В продолжение мысли о семейном гнездышке.
— О боже!
Мы помолчали ещё некоторое время.
— Ты что, очень хочешь пива?
— Я? Пиво? А… Точно… Нет, не хочу. А ты?
— Я устала по горам бегать. Теоретически можно и дома попить, я тебе даже компанию составлю, тоже попью твое дурацкое пиво. Давай рыбки купим, я пожарю, или солёной возьмем. Ты как хочешь?
— Да не хочу я, отстань. Ладно, пошли домой, прогулка обломалась.
— Не переживай, в следующий раз получится.
Я хотел сказать так.
В следующий раз может не быть такого заката, есть вещи, которые нельзя откладывать, иначе их можно потерять навсегда.
Но потом понял, что дело не в закате.
Я сказал так.
Любимая моя! солнышко моё ясное! птичка моя певчая! счастье моё земное! в следующий раз я покажу тебе замечательный мир, где есть только красота и любовь. Я никому его не показывал. Это моя маленькая сокровенная тайна, и я хочу раскрыть её только тебе. Пусть она станет НАШЕЙ тайной. Несколько километров по этой дороге в гору, потом метров триста по тропинке и… я покажу тебе такое место, каких не так уж много на этой земле. Там такой воздух! такое ощущение! такой вид на море и горы! Там можно стоять и забыть о времени, обо всём мире, только мы и эта красота. Такая красота, что берёт тебя за душу и не отпускает, а ты только рад и готов смотреть на неё целую вечность. Ты обязательно должна это увидеть. Я покажу тебе волшебное место, откуда ибсеновские «все царства мира и слава их» кажутся тленом и суетой, недостойной упоминания. Это маленький пятачок, с двух сторон закрытый скалой, а с третьей — соснами. Четвёртая сторона — пропасть да море. И больше ничего не надо, чтобы увидеть сказку.
И знаете, что она ответила?
В следующий раз может не быть такого заката, есть вещи, которые нельзя откладывать, иначе их можно потерять навсегда. Пойдём, мы еще успеем.
И мы успели.
А ведь чуть было не поругались!