Стокгольмский синдром — термин, который используют для описания позитивных эмоций, которые испытывают жертвы похищения по отношению к своим похитителям, террористам.
Этот термин ввел шведский психиатр и криминолог Нильс Бейерот в 1973 году после неудавшегося ограбления и захвата заложников в банке в центре Стокгольма в Швеции.
🏦ЧТО ТОГДА ПРОИЗОШЛО
В 1973 году в столице Швеции освободившийся из тюрьмы преступник захватил трёх заложников в банке и потребовал денег и освобождения его друга-сокамерника. Уже вдвоём они выдвинули ряд требований.
В течение 6 дней полиция и правительство пытались прорваться в банк, чтобы уничтожить захватчиков. Ситуация была совершенно нетипичная для Швеции, все ее рассматривали как сцену из американского боевика. У полиции не было готового сценария работы. К тожу же все эти события ежедневно освещала пресса и телевидение.
Удивительным для зрителей и наблюдателей было то, что сами заложницы звонили по телефону премьер-министру (он был на прямой связи), передавая от имени преступников требования правительству, а позже перед камерами резко критиковали действия полицейских и протестовали против того, чтобы преступников описывали как кровожадных и жестоких.
Когда полиция на шестой день пустила слезоточивый газ и освободила заложников, арестовав преступников на глазах большой толпы на площади, Энмарк была вне себя от такого бахвальства и демонстрации силы.
Ее хотели вынести из банка на носилках, но она отказалась: «Я шесть с половиной дней ходила сама и сейчас сама выйду». В радиоинтервью она раскритиковала правоохранителей и очень возмущалась поведением Бейерота.
📒КАК ВОЗНИК ТЕРМИН
Криминальный психолог Нильс Бейерот, напрямую никогда не контактировавший с Кристин, тем не менее ответил на ее комментарии. По его словам, они были вызваны особым состоянием, название которому он тут же и придумал, – «норрмальмсторгский синдром» (позже он был переименован в «стокгольмский»).
Страх перед полицией он счел иррациональным, вызванным эмоциональной или сексуальной симпатией к захватчикам.
Бейерот был сотрудником полиции и соблюдал групповые интересы, обесценивая слова заложников перед прессой.
Мгновенно поставленный диагноз устроил шведские медиа – они с подозрением относились к Энмарк, которая не выглядела «столь уж травмированной» всей этой историей, во всяком случае, настолько, насколько представлялось окружающим. «Трудно в это поверить, – написал один из журналистов, – но ее состояние можно описать словами, вовсе не подходящими для этой ситуации. Она бодра и рассуждает разумно». По-видимому, это ее трезвомыслие и послужило доказательством того, что она больна.
❓ЧТО НЕ ТАК С ТЕРМИНОМ
В 2008 году провели большой обзор литературы, посвященной стокгольмскому синдрому, и обнаружилось, что в большинстве случаев этот диагноз ставили журналисты, а не психиатры.
Современный психолог и исследователь проблемы насилия Аллан Уэйд решил взять интервью у Кристины Энмарк, обнаружив, что ее никто не расспрашивал о случившемся.
Даже Нильс Бейерот, так ловко и мгновенно поставивший ей диагноз, не общался с ней ни во время, ни сразу после захвата, ни спустя какое-то время. Он не тестировал ее и ничего не знал о ее психическом состоянии.
Аллан Уэйд в своем выступлении на конференции в 2015 году на материалах своей работы с Кристин и оригинальных исходных материалах (например, от руководства шведской полиции) предлагает совершенно иной и контекстуальный взгляд на захват заложников и понятие «стокгольмский синдром».
Он показывает, как Кристин:
✅ осмотрительно и мужественно сопротивлялась жестокому обращению захватчиков,
✅ защищала и поддерживала солидарность с другими заложниками,
✅ справлялась с неорганизованными мерами со стороны властей,
✅ сохранила своё человеческое достоинство,
✅ а также осторожно управляла крайне нестабильной ситуацией.
Источник здесь.
Аллан Уэйд после длительной работы с Кристин Энмарк назвал Стокгольмский синдром одной тех концепций, которые отвлекают внимание от мощной роли действий правительства, полиции и других институтов власти в кризисных ситуациях.
Он говорит о том, что эта концепция защищает преступников: вместо того, чтобы изучать поведение преступников и направлять внимание на борьбу с ними, она переводит внимание на самих жертв и перекладывает ответственность за происходящее с агрессора на пострадавших.
Кристин в своей книге 2020 года «Jag blev Stockholmsssyndromet» («Я стала Стокгольмским синдромом») пишет: «С моей стороны не было ни любви, ни физического влечения. Он [Олофссон] был моим шансом на выживание и защитил меня от Янне».
Не было никакой неожиданной любви:
✅Был страх перед неадекватными действиями полиции, которые будто совсем не беспокоились о безопасности заложниц,
✅Была удачная попытка договориться с захватчиками об условиях содержания
✅На контрасте с договороспособными преступниками полиция проявила себя неадекватно по отношению к заложницам
📒ЧТО ЖЕ ЭТО, ЕСЛИ НЕ СИНДРОМ
По словам Сесилии Асе, профессора гендерных исследований в Стокгольмском университете, ничто не указывает на то, что у заложниц были психические проблемы. Стокгольмский синдром был создан с нуля, чтобы сделать скидку на тот факт, что эти женщины действовали рационально в той ситуации.
Заявления женщин-заложниц были интерпретированы властями «в очень сексуализированном аспекте». По сути, Стокгольмский синдром - это сфабрикованная концепция, с помощью которой власти попытались объяснить прессе ситуацию, когда власть и государство не смогла защитить пострадавших.
О громких случаях Стокгольмского синдрома сообщают в СМИ, хотя диагноз не описан ни в одной международной классификационной системе. На Pubmed есть метаисследование об этом так называемом “синдроме” ЗДЕСЬ.
В 1989 году в статье Дуэйна Фузилье «Placing the Stockholm Syndrome in Perspective», опубликованной в FBI Law Enforcement Bulletin, была приведена любопытная статистика. В 1200 эпизодах захвата заложников у жертв крайне редко возникали чувства, подходившие под описание признаков стокгольмского синдрома — всего в 5–8% случаев.
📚ПОДРОБНЕЕ:
В “Коммерсанте” есть подробная статья о том, что происходило во время захвата заложников.
И интереснейшая статья в Independent.