Несколько месяцев тому назад я познакомился с живущей по соседству пожилой парой. Назовём их Вернер и Ванесса. Он - седовласый, немного грузный, ходит с палочкой в правой руке и задорно смеётся, собирая в мелкую сеточку морщины в уголках глаз. Вернеру чуть меньше восьмидесяти, он раздражён начинающейся болезнью Паркинсона, любит поговорить и охотно рассказывает истории из своей молодости.
На фотографии в телефоне стоит, приосанившись, статный молодой мужчина в театральном костюме, с густой, слегка растрепавшейся шевелюрой, четко очерченным подбородком и чистыми голубыми глазами. Будто геометрически выверенная, благородная и «породистая» внешность, с которой у меня всегда ассоциировался классический немец. Мужчина - статист в одном из немецких театров, где чуть позже он познакомится (а быть может, уже и познакомился) с изящной и строгой балериной, своей будущей супругой…
Ванессе немного за восемьдесят. Она маленькая, улыбчивая и строгая, и прежде всего к себе самой. Уборка, готовка, покупки, прогулки… Она всегда опрятно одета и любит пить крепкий чёрный кофе из ажурной чашечки - такой же маленькой и изящной, как и она сама. Ванесса преподаёт на досуге балет и с лёгкостью ставит ладони на пол, даже не дрогнув идеально ровными коленями. Одно из них, правда, ждёт плановая операция, но женщина не унывает.
По возвращении из клиники она всё так же улыбается, варит кофе и ходит за покупками. Костыль - один, потому что от второго она отказалась сразу при выписке - её скорее раздражает, чем расстраивает. Железная дисциплина только иногда даёт брешь, сквозь которую становится вдруг заметно, как Ванесса морщится, наступая на оперированную ногу, или тяжело дышит, подходя к креслу - дышит сквозь улыбку! Помню, нас тоже так учили: на сцене следует улыбаться. Чем больше устал, тем шире улыбка. Чем шире улыбка, тем проще через неё ловить воздух. Ванесса улыбается открыто и широко.
Мы сидели с Вернером в гостиной, когда Ванесса позвонила ему из магазина. Непокорная супруга в первую же неделю отправилась за покупками в сопровождении женщины из службы ухода. Ванессе стало плохо в очереди - закружилась голова - и она спрашивала, не могу ли я помочь ей добраться до дома, если ещё не ушёл. Я, разумеется, тут же собрался и побежал в сторону магазина. В прихожей, натягивая наскоро ботинки, я слышал, как Вернер тревожно и строго велел ей никуда не уходить, пока я не приду, и ругался, что она вообще отправилась за покупками, будучи ещё слабой.
Я встретил Ванессу на углу дома. Помощница только развела руками: переубедить железную балерину было невозможно. Я взял женщину под руку и потихоньку повёл к дому. «Вот, ты знаешь, когда я иду, то очень даже хорошо, - бодро проговорила она, - только стоять пока тяжело, но это ничего, не всё сразу…»
Вернер встречал нас в лифте на этаже. Чистые голубые глаза - единственное, что не изменилось в нём со времён той фотографии из театра - горели огнём. Он тяжело дышал, колыхая животом, и сжимал дрожащей рукой свою палочку.
- Я что тебе говорил?! Сейчас же в кровать, Ванесса!
- Дорогой, всё в порядке, я только…
- Сию же минуту!
- Да не хочу я вовсе лежать! Ну, немного закружилась голова в очереди - вот беда-то…
- Я даже не хочу это обсуждать! Ты сейчас ляжешь и будешь лежать. И никакой готовки сегодня!
- Но я хотела сделать на ужин…
- Ванесса, даже не думай! Я не шучу.
От волнения рука его затряслась ещё сильнее, и Ванесса, виновато глядя таким обычно цепким взглядом, послушно прилегла на кушетку. Вернер тут же сел рядом и уже больше озабоченно, чем грозно, глядел на неё.
Что за мысли носились в его трясущейся седой голове? Я вдруг подумал, как ему, должно быть, было страшно её потерять… В этом возрасте никогда не знаешь, какой день будет последним. Он крепко держал её за руку, и она гладила его по морщинистой ладони, успокаивая, бормотала что-то ласково, и вот он улыбнулся снова и только с укоризной покачал головой.
Я шёл домой и думал, что, наверное, вот так и выглядит любовь. Стрясущаяся, словно дряхлая старушка, и всё ещё способная вспыхнуть ярким пламенем, которое растечётся затем мирным теплом по дрожащим пальцам двух людей, крепко сжимающих друг другу ладони.
Пожалуй, я здорово ошибся, когда сказал, что со времён фотографии у Вернера остались только глаза.
