— Да чтоб тебя разорвало! Чтоб я тебя на металлолом сдал, и не приняли тебя, чтоб проржавела ты в канаве, железка безродная! — дед Иннокентий с размаху пнул ногой стоящую перед ним садовую тачку, та со скрежетом опрокинулась набок, покачалась немного, как раздобревший, неповоротливый тюлень, только хлопающих ласт не хватало, и выдала вбок маленькую гайку. Та, масляная, скользкая, юркнув в траву, затерялась в светло–зеленом, слилась с корешками и веточками, прикинувшись естественным порождением природы.
— Ах, напасть! Ах, беда! — Иннокентий, плюнув, опустился на колени, дрожащей от напряжения рукой попытался вынуть из кармана рубашки очки, выронил их, случайно наступил коленом и, вконец расстроенный, сел на траву, тяжело дыша. Тут он услышал, как скрипит по дороге, что протянулась от самого дома до станции, велосипед, громыхает привязанными к багажнику ржавыми консервными банками, повизгивает старенькими шинами. Потом раздалась победная трель велосипедного звонка, скрипнула калитка, и в сад вошел Егор, Иннокентиев внук.
— Дед! Дееед! Приехал я, слыхал? — довольный Егор шел по тропинке и смотрел на дом, хлопающий на ветру вырывающимися из окон шторками. — Дедуль! Ну ты где?
— Да тут я, чтоб ее раскорячило! — слегка ударил кулаком тачку Иннокентий, встал, опираясь на колено, помотал головой, потому как от избытка чувств она кружилась, проклятая. Уже третий день кружилась, но Кеша никому не говорил – ни Егору, никому. Пройдёт, успокаивал он себя, погода такая, жара, и всё такое…
— Тут? Где? А, вижу. А чего ты такой взъерошенный? Слыхал, как я подкатил? Как громыхало, слыхал? На станции ребята даже завидовали, но я им сказал, что у нас в сарае старых консервных банок много, пусть приходят, и им «шумелку» сделаем. Правда?
Егор радостно глядел на деда, но тот восторгов мальчишки не разделял, потому как местные детишки, те, с которыми водил легкомысленную дружбу Егор, были настоящей шпаной, иногда чистили карманы пассажиров, приехавших и высыпавших на перрон в одурении от духоты вагона, иногда, собравшись стайкой, компания совершала налёты на рынок, таща с прилавков всё, что могла унести – яблоки, небольшие арбузы, пригоршни семечек и орехов, один раз поволокли, не подумав, баранью ногу, но не рассчитали, испугались скорой расправы, кинули ее прямо на пыльную, серую дорогу и удрали. А продавец, Иннокентиев знакомый, Ибрагим, потом долго держался за сердце, пытаясь отдышаться. Трофейная баранина была в тот день продана непритязательной Аннушке, что на почте работала, по сниженной цене, хотя Ибрагим всё шутил, что надобно добавить, раз с камешками да пылью продаёт.
— Со «спэцими», — поддакнула птичница Ольга, что рядом торговала яйцами.
— Дык специи эти разве что быку сгодятся. Ладно, ты мне голову, Ибрагим, не морочь, пыль не беда, можно и смыть, а цену пополам!
Аня раскрыла кошелек, положила в руку мужчины деньги, тот благодарно кивнул. На этот раз товар не пропал…
Много мелких бед натворила уже банда Франта, не надо было лезть в неё Егорке, ох, совсем не надо!..
… Дед Иннокентий отряхнул коленки от соломинок, что прицепились к потертой ткани, поднял на внука глаза.
— Ты сюда эту ребятню не приводи. Обчистят, обнесут. Ты просто недавно здесь, а я их повадки знаю! Есть там у них один, Франтом зовут, знаешь?
— Ну… — помялся Егор, — вроде знаю.
— Так вот, Франт у них зачинщик и подстрекатель. В прошлом году ларёк на станции обчистили, троих поймали, а Франт не попался, убёг, и никто из тех, что за грабеж наказаны были, его не выдал… Власть у него какая–то особенная, страшная власть. Ты с ним не водись, слышишь?
— Ладно, — кивнул Егор. Не станет он рассказывать деду, что с Франтом сегодня договорились встретиться, велосипедные гонки устроить на склоне Барского холма.
Если Егор победит, Франт ему ножик подарит, складной, трофейный. Обещал.
На холме будет трудно, дорога вся в ухабах, тракторы разъездили, а в старину, говорят, здесь местный владелец усадьбы, Трошкин, на колеснице разъезжал. Велел себе сделать повозку точь-в-точь, как у римлян были, коней купил втридорога, пурпурную накидку завёл, атласную, сверкающую на солнце складками, и катался. Коней хлещет, крутятся бешено колёса, несется колесница вниз по холму, испуганные дергачи взметают ввысь, тело, а с ним и душа будто ухаются куда–то вниз, в бездну, а потом, поймав вдохновение гонки, устремляются вслед за пташками к небу, кричит барин, красный весь, распотевшийся, азарт по жилам гуляет, сердце ухает аж в висках, руки судорогой сводит…
— Гляди, барин опять диковинно дурачится! — тыкают пальцами крестьяне в мчащуюся по холму фигурку. — А попона–то у него, попона какая!
— Да не попона, мантия, что ли, не знамо как и назвать… — качают головами женщины, неся на плечах вилы и кланяясь хмельному хозяину…
Так и убился… Спица у колеса сломалась, кувырком всё пошло. Лошади ноги перекалечили, а барина того схоронили, в церкви отпевали. Плакали дворовые сильно, хороший был барин, щедрый, лихой только, будто сам искал, как счёты с жизнью поскорее свести…
Усадьба та сохранилась, даже обстановка кое–какая в ней до сих пор есть, а особенно портрет Трошкина на стене в большой зале. На Франта очень похож, как один человек, только нынешний Франт помоложе будет…
С тех прошло много лет, а дорога вниз, от холма, так и осталась местом испытания характера и проверкой на трусость. Сдюжишь, не упадешь набок, крутанув педали велосипеда назад – свой человек, Франт тебя в компанию примет. Испугаешься, шпана не тронет, только презирать будет…
Сегодня вечером будут проверять Егора…
— Ладно, чего болтать–то! Помоги мне эту адову калеку в сарай занести, — пнул ногой садовую тачку Иннокентий. — Чтоб ее там мыши засидели, и сгнила она вусмерть!
Потащили железяку к распахнутым дверям большого, вместительного сарая. Здесь раньше был гараж. Кеша имел в арсенале легковушку и трактор. Богатство для местного народа несусветное! На «Волге», что досталась в качестве подарка на пенсию от одного полковника, у которого Кеша полжизни в шофёрах прослужил, ездили с женой и дочкой, Светочкой, на станцию, в город наведывались, два раза до Крыма доехали. Тогда Кеша впервые в жизни, в свои–то сорок два годика, увидел море. Тяжелое, масляно–синее, оно еле–еле волновалось, двигалось лениво и жухало по берегу, принося ракушки и обкатанные до ровного блеска мелкие камни. Иннокентий плавал хорошо, был силен и отлично сложен, но, зайдя в море и отплыв от берега на приличное расстояние, вдруг запаниковал. Огромность и необхватность Богом созданного водного великолепия, населенного чудными созданиями, поражала и заставляла робеть, чувствуя себя лишь соринкой, точкой на сине–лазурном, сверкающем солнечными искрами полотне. Хлестнёт волна, и нет точки, стерлась, будто ластиком провели. Тебя не будет, а море так и останется, мощное, равнодушное к твоей кончине…
Света там плавать научилась. Жена в воде только ноги мочила, не полюбилось ей соленое море…
… «Волгу» Иннокентий сегодня выгнал к воротам, надо жену, Машу, на станцию везти.
В сарае пахло машинным маслом, краской и нагретым металлом.
— Сюда её ставь. Надо будет мастера позвать, а то что–то я совсем ослеп, не вижу ничего, гайка, вот, укатилась в траву…
Кеша вздохнул, махнул рукой – то ли на тачку, то ли на свою нарастающую беспомощность, потом подмигнул Егору.
— Пойдем, что ли, щи хлебать! Бабулька наша наварила, я уж слюной изошёлся. Ты хлеб–то привёз?
— А то! Ржаной взял, как ты просил, и белого, бабе Маше.
Маша раньше пекла хлеб сама, покупной не уважала. Утром поставит тесто, подождет, потом мнет его нещадно сильными, ловкими руками. Мука вокруг облаком витает, Маша чихает, но дело своё делает. И поёт. Ведь не зря говорят, что хлеб тепло любит, да настроение хорошее, доброту. Если с любовью его делаешь, то и разрумянится, распухнет от приятности существования колобок, а если в избе беда, горе, ругань стоит, скукожится, не оживёт твой хлеб, погорит только в печи, выкинешь сразу…
Разное умела Маша печь – и сдобные, сердечками раскрывшиеся, сахарные плюшки, и пироги со всяческими начинками – мясные, картофельные, рыбные, сладкие. Но самым главным был хлеб. Большой румяной булкой он лежал на полотенце и дышал. Маша так и говорила: «Дышит, не трогайте до поры!» Пекли и ржаной, и пшеничный, травы сухие добавляли…
Но сейчас не до того Маше. Вот накормит мужа и внука, соберется, Иннокентий отвезет ее на станцию, а там – на поезд. В столицу.
Егоркина мать, Светлана, сейчас в больнице, что–то по женской части, серьезное, тяжёлое… Она поэтому и привезла пять дней назад Егора к родителям, чтобы не мешался, дома в одиночестве дурного не понатворил. Света очень просила маму не волноваться, не приезжать, не навещать её после операции. Но Маша так не могла. Ну как не навестить?! Мало ли, что нужно будет – поесть принести, помочь что… Они с дочкой, конечно, давно уж отдалились друг от друга, но беда слепляет в тугой комок, тесно прижимает друг к другу тех, кто по–настоящему любит и любим.
Мария решила в городе остановиться у знакомой, у Елизаветы Петровны, бывшей соседки по участку, которая уехала в Москву еще лет семь назад. Лиза велела даже не беспокоиться, будет и место, будет и помощь, только приезжай!
В Светиной же квартире жить Маша постеснялась. Ну а если кто придёт, были же у Светы мужчины… Что она скажет им?.. Если дочка сама попросит, мать может что–то привезти оттуда, но жить станет только у Лизы.
— Марусь, во сколько у тебя поезд? Не опоздать бы! — Кеша, разломив кусок хлеба напополам и с аппетитом отхлебнув с ложки щей, поднял глаза на жену.
— В шесть. Успеем. Я еще хотела к Марфе сходить, у нее яичек взять, молочка. Отвезу Светику, всё не с пустыми руками.
— Хорошо. В городе–то разберешься? Лиза встретит тебя?
Маша кивнула, искоса глядя на опустившего голову Егора.
— Ничего, Егорка, мама сильная, выдюжит! Ты не переживай!
Парень вдруг сердито ответил:
— А с чего ты взяла, что я переживаю?
Мучается, волнуется, только показать боится!
— Да как же?! Мама всё–таки твоя, страдает, мучается сейчас, может. Неужели сердечко не ёкает? Я вот за что сегодня не возьмусь, всё из рук валится. Вон, кефир разлила, тарелку разбила…
Маша всхлипнула.
— Ну, полно! Полно, я сказал! — ударил по столу Иннокентий. — Слава Богу, не в тундре живём, Светка в больнице, а не у коновалов, врачи знают, что делать. А эту бабскую мокротень ты, Маша, прекращай. Света должна увидеть тебя и поддержку в твоем лице получить, поняла?
Кеша и сам волновался. Операция операции рознь, Света толком ничего не объяснила, просто сунула им в руки Егора, строго глянула на него, извиняющимся взглядом – на мать, растерянным – на отца, и уехала. Было в этом прощании что–то безысходное, странно тоскливое…
— Ладно, дед. Ладно, не стучи. Ешьте, остынет же!..
Маша ушла на кухню, маленькую комнатку с раковиной, плитой и столом. Окно кухоньки выходило на зады участка, и было закрыто большим кустом жасмина. Его посадили в год рождения Светы. Куст разросся, расцветая в начала лета большими, вылепленными из белой мастики цветами с желтенькими серединками, потом сыпал на землю лепестки, точно снежинки. Те залетали в распахнутое окошко, ложились на деревянный пол полупрозрачными сердечками и замирали в страхе, что Маша веником выгонит их прочь.
Света собирала лепестки и наклеивала их себе на ногти.
— Смотри, мама! У меня махикюр какой! Как у тёти в телевизоре! — хвасталась она.
— Маникюр, — поправляла Маша. — Красиво. Ты у меня принцесса, да?
Девочка довольно кивала. Она мамина принцесса в красивом, бледно–желтом платьице и с бантиком на жиденьких волосах…
Выросла принцесса, выпорхнула из гнезда красавицей жар–птицей, за счастьем поехала в город. Света выучилась, обосновалась в Москве, как она говорила, в «Резине», Маша толком не поняла, но что–то связанное с изучением каучука, нефти, вроде как. Светлана с материалом дела не имела, работала метрологом.
Скоро дочка вышла замуж. Мужа её, Ивана, Маша очень уважала. Домовитый, ладный, шустрый такой, старше Светочки лет на семь, он с таким почтением относился к семье жены, что любо–дорого поглядеть. Вот бы Егору от него родиться, глядишь, был бы посговорчивее… Но Ивана не стало. Какая–то болезнь сердца, которую он запустил, дала о себе знать… Родители тогда были огорошены тем, что Ивана нет. Вот только приезжал, полный рюкзак яблок увёз, да всё сам, на своей спине. Иннокентий предлагал подвезти на машине, но Иван отказался. И вот результат… Даже деток не успели родить…
Света выла белугой, волосы на себе рвала, а года через два как будто оттаяла, улыбаться стала, с мужчинами кокетничала. Кидалась от одного к другому, точно платки перебирала, который к ее зеленым глазам больше пойдет – этот или тот, а может, всё же, другой?.. Искала, искала, искала такого же, как муж прежний был, но не находила, злилась и еще безумнее пускалась в поиски…
Вот из–за этого бессмысленного, загоняющего в угол метания и повздорила Маша с дочерью. Ну куда это годится – то с одним живет, потом раз, другого знакомиться привезла, а дальше третий на подходе… Была только одна золотая песчинка в этой горе шлиха – Егор. Светлана за отца его так и не вышла, растила сама. Став матерью, Света поуспокоилась, да и Маша оттаяла, к дочке с большим уважением отнеслась, всё же теперь мать!
А теперь Егор вырос, почти шестнадцать лет, а Светлана заболела. Кто знал, что так будет? Никто, но пережить надо, обязательно!.. Только Света сама не думала, что есть у нее будущее, страх большими глазами смотрел на неё, мешая радоваться тому ,что уже есть…
… Егор всё поглядывал на часы. Бабушку с дедом проводит, они в пять собирались выехать, а в пол шестого у Егора встреча там, на холме. Если выиграет, станет ближе к Франту, это интереснее, чем сидеть с дедом всё лето и помогать на огороде. Франт проворачивает интересные дела, всегда где–то шныряет, знает любопытные места…
О матери мальчишка старался не думать. Они поссорились перед его приездом в деревню. Егор просил отставить его за старшего дома, но Света только усмехнулась, обозвала мальцом несмышленым и велела собирать вещи. О том, что может и не вернуться домой, она сыну не говорила, боялась напугать…
— Егорушка, посуду домой, я к Марфе схожу, — выглянула из кухни баба Маша, сняла фартук и, пройдя через комнату, вышла в сени. Надев шлёпанцы, она взяла с крючка авоську, кошелек спрятала в карман юбки, тяжело спустилась с крыльца. Перила, рассохшиеся, кое–где на стыках выпятившие проржавевшие гвозди, скрипнули, подалась вниз ступенька. Под крыльцом, в сухом летнем сумраке жила кошка, приблудная, полудикая. Она не разрешала Маше и домочадцам прикасаться к себе, но охотно ела то, что клали хозяева дома на блюдце. Здесь же выкармливала котят, двух пушистиков, точь-в-точь, как она сама, темно–серых, с белыми опалинами по бокам. Кошка выглянула из–под ступенек, проводила взглядом Машу, фыркнула и спряталась обратно в темноту. Она–то знала, что всё будет хорошо, но разве эти люди поймут её мурлыканье?!..
— С нами поедешь? Машу на станцию отвезем, потом можем к реке сгонять, я удочки возьму, на закате посидим, а? — наблюдая, как внук неловко болтает тарелки под струей воды, спросил Иннокентий. — Можно у дяди Славы, ну, ты его не знаешь, наверное, лодку взять. Река сегодня спокойная, тихая, течение только на середке в быстринку входит, а по бокам плавненько несет. Поедем, а?
Деду требовалось дело, в которое можно нырнуть с головой, забыть обо всём, увлечься, да так, чтобы даже уставших рук не чувствовать, не думать, просто исчезнуть на время. Таковым могла стать рыбалка. Её Кеша уважал, знал, когда и где рыба стоит, на что ловить, а на что и смысла нет. Удочки припрятаны в сарае, всё собрано, как будто уже заранее спланировано, задумано. Только бы Егор согласился, его одного оставить в доме нехорошо…
— Не, я не могу сегодня. Извини…
Егор старался не смотреть на деда, старательно тёр полотенцем уже давно высохшую тарелку.
— Ну хоть на станцию поедешь?
— Нет. Я с ребятами договорился… В футбол мы вечером…
Егор не умел врать, совершенно нескладно плёл что–то, мать его всегда разгадывала, заставляла посмотреть в глаза и сказать всё, как есть. Но Иннокентий прост и доверчив.
— Ну… Футбол так футбол. Может, оно и правильно будет. Лады, я тогда один отвезу, вернусь, с тачкой еще покумекаю…
Маша вернулась быстро, собрала сумку, сложила всё так, чтобы не испортить продукты, и уселась в выгнанную за ворота машину. Потом, спохватившись, вылезла, поцеловала Егора, погладила его по спине.
— Ну что ты его тискаешь, будто сирота какой?! Поехали уже! — одернул жену Кеша.
Та подчинилась. Егор видел, как бабушка, обернувшись, крестит воздух перед собой, Егора крестит. Он помахал вслед машине рукой, потом, быстро развернувшись, закрыл ворота и ушел на участок. И ему скоро уходить…
«Волга» пылила по проселочной дороге, потом выехала на асфальт, ход стал тише, плавнее. Маше даже показалось, что она задремала, но нет, может, только глаза на минутку прикрыла… Иннокентий ехал молча, сосредоточенно вглядываясь в дорогу, слушал, как работает мотор, как стучит сердце, охает сзади жена.
— Да перестань ты уже! И так душа вся рвётся! Денег много взяла? Если надо будет, не мелочись, плати, чтобы хорошие условия были, там разузнай, что врачам купить, что сейчас принято…
Маша строго глянула на мужа, тот потупился.
— Ладно, сама всё знаешь, и то правда…
Он довез Марию до перрона, помог влезть в вагон с поклажей, помахал рукой вслед и поехал домой.
… Егор, чувствуя, как залезает ветер под рубашку, как рвёт он штанины на крепких, резвых ногах, гнал велосипед на Барский холм. Егор опаздывал. Долго провозился в сарае, накачивал камеры, подтягивал цепь, приводя транспорт в порядок.
— Ой! Геть, кто тут у нас?! Приехал? — Франт вышел из кружка обступивших его ребят. Они, склонившись и задевая друг друга головами, рассматривали затейливые, пошлые картинки, что услужливо высыпал на траву главарь. — Егор? Молодец, ждал я тебя.
Мальчишка остановился, соскочил на землю и пожал плечами.
— Договаривались же. Помнишь, на что?
— А как не помнить? Вот ножичек, смотри!
Франт вынул из кармана сложенный нож, нажал на потайную кнопку, быстро, точно жало, выскочило лезвие.
Егор чуть отпрянул, боясь, что зацепит живот.
— Хочешь подержать? — Франт протянул мальчику оружие.
Тот аккуратно взял его, ощутил тяжесть, провел пальцем по металлической лисе, бегущей куда–то, распластавшись по рукояти, потом, перевернув, попытался прочитать нацарапанные буквы.
— А, это от прежнего владельца осталось, — махнул рукой Франт.
— А у тебя откуда? — наклонил голову и прищурился Егор.
— Говорю, трофейное. Ну, всё еще будем соревноваться? Не передумал?
Егор пожал плечами. Ножик ему понравился. За такой ребята в школе уважать еще больше будут!..
Велосипед противника лежал тут же, на траве. Он был постарее Егоркиного, ржавый, с отбитым передним катафотом и чуть перекошенным рулём. Дорога, по которой предстояло ехать, пологой лентой уходила вниз, к полю. Кое–где из застывшей по жаре глины торчали камешки, две колеи пропороли полотно дороги, оставив «ёлочку» от колес трактора.
Егор почувствовал, как съеживается сердце. Может бросить, отказаться?
Тут за его спиной раздался гогот ребят. Не над Егором, но ему показалось, что над ним.
— Нет, не передумал. Давай!
Обозначили старт. Ребята встали по обе стороны, затихли в предвкушении зрелища. Егор все сильнее сжимал вспотевшими руками руль, Франт спокойно натянул обрезанные на пальцах кожаные перчатки, встал по левую сторону от соперника…
… Свете было муторно. Она всё пыталась проснуться, но туман забытья не отпускал, кружилась голова, даже если не открывать глаза, само тело как будто крутилось вокруг какой–то оси. Рядом слышались голоса. Свету кто–то звал. То называли по имени, то по фамилии, то хлопали по щекам, но она упрямо не открывала глаза. Казалось, что, если сделать это, то случится что–то страшное, непоправимое…
Потом, после долгой тишины Светлана услышала знакомый голос. Мама… Мама приехала… Это звучало так по–детски, как будто в летнем детском саду или пионерском лагере дети выбегают на дорогу и кричат, что мама приехала… Это всё сразу меняет, забываются пустые обиды, высыхают недавние слёзы, хочется танцевать и прыгать от радости. Мама приехала!
Светлана хочет открыть глаза, но нет сил. Она чувствует, как мать гладит ее по волосам, как протирает шею и руки влажным полотенцем, охает, увидев на животе, чуть ниже пупка, повязку, под ней воображение дорисовывает шов, красный, свежий, саднящий тупой болью. Больно всё – двигаться, дышать, думать… Всё вызывает страдание…
Маши нет, ее голоса не слышно рядом. Видимо, закончились часы посещения. Света засыпает, сжав простыню руками. Сначала будто пустота, черная, спокойная, потом вдруг кто–то включает проектор. Женщина видит, как две точки мчатся по холму вниз на велосипедах. Камера приближается, и вот уже можно различить лица лихачей. Один совсем чужой, Света его не знает. Хотя, если бы она напрягла память, то вспомнила бы парня на станции, что всё толкался рядом с ней, когда Светлана привезла к матери Егора и уже возвращалась домой. Только потом, уже сидя в вагоне, женщина обнаружила, что из ее сумки пропали перчатки и губная помада. Видимо, хотели украсть кошелек, но тот Света положила во внутренний карман жакета, до него не добрались, а вот сумку испортили…
Но Светлана Франта не узнала, не знала она, что губная помада и перчатки носит теперь Франтова подружка, Юлька, по кличке Выскочка. Она голосисто поёт в поездах, собирает таким образом на хлеб, а потом отдаёт всё главарю шайки, ласковому и щедрому Франту.
А кто второй?! Кто несется, подпрыгивая на камнях и еле–еле успевая рулить? Света пригляделась. Егор. Егор! Как же так? Убьется же!
— Стой! Одумайся, там же, внизу, канава! — раскрывается в немом крике рот лежащей в палате женщины.
Егор не слышит её, крутит педали и посматривает на соперника.
— Егор, остановись! — Света протягивает руки, хочет схватить сына за рубашку, но ничего не получается. Слишком далеко.
Светлана бежит по полю, к холму, босые ноги колет скошенная трава, кожа тут же покрывается розовыми точками. Змея, пригревшаяся на глине, скользнула в сторону, Света – не ее добыча. Из травы выпорхнул не ведь откуда взявшийся голубь, ветер вырвал из маленьких лож разнотравные семена и бросил их в лицо бегуньи. Но Света только поморщилась, провела рукой по глазам, не жалея остановиться…
… Егор старался изо всех сил. Трасса–то не такая уж длинная, надо аккуратно рулить, скорость сглаживала ухабы, велосипед летел вперед, позвякивая прикрепленным на руль звонком.
Франт не отставал. Он без видимого усердия крутил педали, даже посвистывал, будто по ровной дороге катается.
— Бахвальство это всё! — подумал Егор. — Ему тоже страшно, вон как зубы сжал, аж желваки ходуном ходят!
Про канаву Франт знал. Перепрыгнуть ее не получится, дорога как будто специально ложилась так, чтобы велосипед попал колесом именно в неё, выкинул седока далеко вперед и застыл, смятой рамой врывшись в землю…
Егор поднял глаза от дороги. Впереди поле, красивое, золотисто–желтое с островками светло–зеленого. Трепещет, шевелится, точно мех диковинного животного, топит в себе солнечный свет, а отдает дымящийся вверх раскаленный воздух. Но кто там? Кто–то бежит по глади золотисто–пенного разлива колосков.
Мама? Егор узнал ее сразу, опешил, на миг замешкался и полетел вперед, раскидав неловко конечности, закричал от страха и удивления. Чуть в стороне, в той же позе рвало воздух тело Франта. Он как будто специально не выпячивал вперед рук, чтобы при ударе не защитить себя, не кричал. Его лицо не выражало ничего, скорее было равнодушным. Что может быть страшнее, чем хотеть умереть? Не карабкаться наверх, не пытаться всплыть, ухватиться за протянутую палку, не бежать к врачу, чтобы тот помог, а просто стоять и ждать, пока трясина небытия поглотит тебя целиком… Как же можно так возненавидеть жизнь, чтобы желать смерти?
Франт знал. В его жизни не было ничего, только пустая возня, мелкие проделки и крупные грабежи, мальчишки, что слушались его, точно царька, лихие подвиги, бездушные связи, суета, только бы не остановиться. Если остановишься, в голову хлынут мысли. А это ни к чему хорошему никогда не приводило. Франт, он же Трошкин Андрей, неузнанный потомок погибшего здесь же барина точно так же, как тот, хотел славы и развлечений, хотел с детства. В девять сбежал из детдома, в двенадцать стал отменным форточником, благо был худ, как жердь. В шестнадцать сколотил свою банду, почувствовал власть. Она не заменит любовь, но тоже весьма горяча. Теперь, в двадцать два, Франт перестал хотеть жить. Ничто его тут не держит, даже странное чувство родства с этим местом вокруг усадьбы. Какая разница, как уйти – в драке ли, или вот так, в гонке, пьянящей и заставляющей то и дело облизывать губы? Лучше даже, если сейчас… Ребят не тронут, спишут на несчастный случай. А как же Егор, этот совсем зелёный мальчишка, что рвется победить? Да и он пусть тоже не живёт. У него есть мать, Франт ее запомнил. Он бы хотел такую, но получить не сможет, а значит, лучше забрать то, чем владеет она…
Егор упал на землю, почувствовал, как взорвалась болью голова, заломило ноги и стало тяжело дышать. Кажется, что земля заглатывает его внутрь себя, пожирает, захлестывает тяжелым покрывалом, а сбоку, там, где, должно быть, упал Франт, слышен его смех, страшный, безжалостный, визгливый, потом он переходит в рыдания. Франту страшно, но никто не успокоит его, он один…
— Егор! Егооор! Сынок! — Светлана гладит сына по голове, плечам, ее руки дрожат. Она не знает, как ему помочь, не причинив боли.
Женщина вскакивает и осматривается. Вокруг никого нет, всё пусто. Ребята, что толпились на холме, увидев конец спора, испугались и убежали. Это был страх живого перед бездыханным, животный, необъяснимый и непреодолимый…
— Ты говори со мной, слышишь?! Скажи, где больно!
Света сжимает ладонь сына, потом, повернувшись, замечает Франта. Тот испуганно смотрит на неё. У Франта совсем бледное лицо, разбитый висок, от бровей к щекам стекает что–то горячее, скапливается на губах металлическим привкусом.
— Это ты придумал? Ты?! — закричала вдруг Светлана. — Зачем? Ума совсем нет?!
— Нет. И жить я не хочу. И он не должен.
— Почему? Та не можешь решать за других!
— Могу. Я всё могу, никто не остановит. А ему зачем жить? Отец неизвестно кто, ты, мать, сама в себе никак не разберешься, вон, тоже за щепку жизни хватаешься. Ты умрёшь завтра утром. Точно! И он пусть тоже! А то знаешь, как без матери плохо!.. Я знаю…
Светлана испуганно отпрянула, затряслась вся.
— Нет, ерунда. Егор сильный, он справится, и я ради него тоже! Мы нужны друг другу, маме я нужна, отцу, Егорку они очень любят! Нельзя уходить! Егор, ты слышишь, нельзя! Люди! Люди, помогите! — кричала, рыдая Света, крутясь на подкашивающихся ногах.
Её голос ветер уносил далеко в сторону, к дороге.
— Дудки. Все тут и помрём. Ненужные, брошенные. Меня мать бросила, ты знаешь? В три года бросила. А тебя кто бросил? — прошептал Франт, косо глядя на Светлану. — А, муж! Точно! Вот и отправляйся к нему. Хочешь ведь! Искала такого же, не нашла. Иди к нему. И Егора своего забери. А я уж за вами…
— Нет. Егор молодой, ему жить надо, он жить любит! И я… Я хочу остаться. Здесь есть люди, которые меня ждут, они будут страдать, если я исчезну. У меня есть семья. Мы выкарабкаемся! И ты! Ты же молодой! Сколько тебе? Двадцать?
— Ну, чуть больше, — усмехнулся Франт.
— Тебе нужна семья. Своя семья, собственная. И ты ее создашь, это просто! Ты только глаза не закрывай, хорошо?
— Не хочу я семьи. Ее больно терять, я не переживу.
— А с чего ты ее потеряешь? Зубы, вон, растерял, это да! — вдруг рассмеялась Светлана. — От семьи не так просто избавиться, если даже не подошла!
— Я от чего хочешь избавлюсь! — прошипел Франт.
— Возможно. Только вот сын–то у тебя будет, от него тоже сможешь?
Света говорила наугад, только бы раззадорить этого странного парня.
— Откуда знаешь?
— Я всё знаю. Сын будет, Сашкой назовёшь, он тебя слушаться не станет, а ты, как воск, ему потакать начнешь, потому что первенец, кровиночка.
— Нет! — тихо зарычал парень. — Прогибаться под кого–то не стану!
— Станешь! Еще как станешь! Егор! Егор, скажи, что так оно и будет!
Мальчишка застонал, крепко сжал мамину руку, потом тихо заплакал.
— Мам, ты же не уйдешь? Я глупый, мам! Прости меня!
— Не уйду. Вон дед уже бежит, сейчас заберут вас. И ты, парень, запомни, Сашкой назовёшь! Первенца – Сашкой!
Егор скосил глаза, матери рядом не было. он позвал, но услышал только мужские голоса. Потом почувствовал, как дед кладет руку ему на голову, как становится тепло и спокойно, можно отдохнуть…
Рядом идет Ибрагим и Славка, у которого дед хотел взять лодку. Они несут Андрея. Тот хрипит, хнычет, спорит с кем–то.
— Видать, крепко приложился, уже родственников поминает! — качает головой Ибрагим. — Ну что, Франт, допрыгался? Хорошо хоть, голова твоя орехом не раскололась!..
Их кладут на носилки, куда–то везут. Егор иногда открывает глаза, хочет сказать Иннокентию, что приходила мама, но дед велит молчать, гладит по щекам, шепчет что–то и кивает, мол, всё знаю, потом поговорим...
…Маша прибежала в больницу сразу после того, как, позвонив в справочную, узнала, что дочке ночью стало хуже. Елизавета Петровна, таща в руках сумку с «подарками» врачам, пыхтит следом.
— Фролова! Я к Фроловой! Мне сказали, что… — икая от волнения, начала Маша, ворвавшись без стука в кабинет врача, с которым разговаривала вчера.
Седой мужчина, только что снявший халат и плеснувший себе чай в кружку, устало вздохнул.
— И как вы сюда пробрались? Не смели там девочек? Тех, что на посту? Нет?
Мария растерянно помотала головой.
— Хорошо. Это уже очень хорошо. Светлана Фролова утром пришла в себя, рвется к сыну. Кстати, что с ним? Она несет какую–то околесицу про велосипеды, падение и еще Бог знает, что.
Маша сглотнула. Вперед выступила подруга, Елизавета.
— А вы, наверное, голодный. Устали! А у нас кое– что для вас припасено! У нас припрятано!..
Она начала вынимать на стол угощение, что–то купленное, что–то наверченное самостоятельно. По комнате пошел аромат копченого мяса, малосольных огурчиков, свежего, чуть помятого укропа.
— Женщины, вы что?! Уберите это немедленно, у меня скоро совещание, люди придут! — забеспокоился, прикрикнул врач.
— Вот людей и покормите. Врачи тоже питаться хорошо должны! — опустошив окончательно сумку, заключила Елизавета и улыбнулась. — Ну, я пойду, пожалуй!
Доктор удивленно уставился на неё и только потом понял, что второй посетительницы давно нет.
А Маша уже сидела на Светиной кровати, держала дочку за руку и, охая, слушала про Егора. Сейчас она думает, что Света бредит, что у нее высокая температура. Скоро Машу выгонит из палаты медсестра, велев прийти в часы посещений. Женщина побежит к телефону, наберет номер почты. Аня поднимет трубку и возбужденно подтвердит всё, что рассказала Светлана.
— А муж твой говорит, что, когда ехал обратно, слышал, будто дочка ваша, Светочка, его зовёт! Так и вышел на ребят этих покалеченных. Да ты не переживай, там пара переломов и синяки. Заживёт! — скажет Аня в самом конце и торжественно замолчит.
Маша тоже будет молчать и всхлипывать в трубку, ругая мысленно Иннокентия, что не уследил за внуком…
… Кеша в это время спит. Он устал, только что вернулся из районной больницы, сказали привезти кое–какие вещи внуку. Про Франта не говорили, он ведь чужой, да еще и зачинщик смертельной гонки, но Кеша почему–то его пожалел, поэтому, поковырявшись в шкафу, собрал кое–какие вещи и для него. Отвезет потом, надо только немного поспать…
… Света быстро пошла на поправку, все удивлялись, но выражение «заживает, как на собаке», было применительно к этой пациентке на сто процентов. Потому что было, ради кого. Егор ждал ее, прыгая на костылях вдоль коридора районной больницы, по отцу она тоже соскучилась. Хорошо хоть мама навещает каждый день, заботушка, ласковая, нежная…
Через две недели, чуть побыв дома и окрепнув, Светлана приехала в деревню. Егора уже выписали, он слонялся по двору вслед за дедом, а тот всё ругался, что запылит парень белоснежные бинты, что были на гипсе.
Егор, увидев мать, замер, покачнулся, хотел броситься к ней, но только неловко шагнул. Света медленно подошла к нему, обняла, притянула к себе его голову и поцеловала в покрытый испариной лоб…
Она нашла свой смысл существования, своё сокровище, нашла, чуть не потеряв. Теперь их с Егором жизнь пойдет по–другому, смело и размашисто, счастливо пойдет, распевая песни и улыбаясь во весь рот! Присоединится ли к их праздничному маршу кто–то? Возможно, но это не главное!..
Андрея Трошина выписали чуть позже. Юлька каждый день приходила и сидела с ним рядышком, молчала. Молчал и он, а потом вдруг сделал ей предложение. Безродные, потерянные в этом мире единички нашли свой путь. Они попытаются пройти его достойно, раз уж Света запретила тогда Франту умирать…
Андрей устроится на работу. Сначала грузчиком, потом, окончив вечернюю школу, пойдет в техникум, будет работать в строительстве, даже станет свидетелем открытия очередной станции метро, дело, в которое вложил свой труд и он. Юля долго будет мыкаться, ища работу по душе, потом она окончит курсы машинистки, станет набирать тексты начинающим писателям, лекторам и печатать дипломы студентам. Оказалось, Юля обладает абсолютной грамотностью. Она просто чувствует, как надо писать, и всё…
Своего первенца Андрей, как и договорились, назовёт Сашей. Юля будет не против, она по отчеству тоже Александровна. Только первенцем будет девочка, мальчишка родится потом, через три года. Его Франт назовёт Егором.
— Это в честь кого ж? — удивленно пожмёт плечами Юля.
— Да был у меня один знакомый, на велосипеде ездил, с консервными банками, — усмехнется Франт.
— Чего? С какими банками?!
— Не важно, Юля. Пусть просто будет Егором малец. Третьему, если родится, ты сама имя выберешь!
Юля согласилась…