— Ну всё, кажется, нам абзац, растудыть твою в… - краем рта успел сказать мне товарищ и заглушил двигатель авто.
Едва мы въехали на бугор, как обнаружили, что попали в неприятность: прямо на нас смотрел ствол ПК, а два петуха, прикрывая друг друга, подбирались к нашей машине. В руках обоих красовались модно выкрашенные автоматы.
— Руки! Руки вверх! Руки догоры! – был отдан приказ рваными, как жжённая бумага, словами.
Я бросил на колени папку, поднял руки и покосился на лесочек метрах в сорока от нас – увидел блеснувшую на солнце оптику. Значит, там укрылась основная часть группы.
Нам приказали выйти из машины и лечь на землю. Лицо в траве, руки за головой. Прежде, чем вязать руки, по нам с чувством отработали. Понимание, что шутить не будут, пришло с «нежным» соприкосновением ботинок натовского образца с нашими ребрами. И это правильно - сразу стало ясно, что никто здесь с нами церемониться не будет. Пристрелят - и все дела. Один остался стоять над нами с автоматом, другой полез в машину. В папке он обнаружил письма от Стрелкова, бумаги, подписанные Захарченко, моё депутатское удостоверение, первые законопроекты... Моя беспечность по отношению к этим документам, скорее всего, и спасла нас от расстрела на месте, ведь спрячь я их заранее, как мне советовали бывалые, под обшивку или ещё куда, то вряд ли с нами стали возиться...
А так хлопцы осознали, что взяли важную птицу. В то время, в июне 2014 года, когда ДНР только образовалось, они имели туманное представление о хитросплетениях еще только формировавшегося аппарата управления.
Нас отвели в лесочек к командиру и подвергли «полевому допросу». Всякий, кто его пережил без потери части своей драгоценной тушки, может считать себя везунчиком. Больше всего их беспокоил вопрос, не едет ли кто-нибудь за нами следом, переживали, что столкнутся с группой ополченцев. Я сумел убедить их в том, что мой товарищ просто шофёр, обычный мирный житель и вообще не при делах. Его отправили в пешую прогулку, крайне полезную для здоровья, поскольку очевидно, что наличие авто и неправильных попутчиков должно было сильно сократить его жизненный путь. Мне же надели на голову мешок, закинули в грузовик, где каждая клеточка моего организма повторила недавние впечатления моих ребер, и отвезли в лагерь.
Мои руки были связаны локоть к локтю и я уже почти их не чувствовал. Попробуйте до предела выгнуться назад и дотянуться локтем до локтя. Не получается? В общей сложности я пробыл в таком положении двое суток. Дикая боль в спине ни на секунду не давала мне перевести дух, не говоря уже об остальных мелких увечьях. Добавьте сюда мешок на голове и тычки ножом просто забавы ради и картина станет вам более менее ясна.
Палатка, в которой меня держали, была без какого-либо настила, поэтому я лежал прямо на земле. Была середина июня, не слишком холодно. Саму палатку я, конечно, видеть не мог, это стало ясно из разговора. Военнослужащие выволокли меня из кузова машины, показали начальству имевшиеся при мне документы и уточнили у лагерных:
— Куды цього колорада?
— Кынь покы що в он ту палатку.
Вечером меня в очередной раз стали допрашивать при помощи прикладов, а когда я распластывался на земле, прилетело ботинками по голове... Ни одного лица я не видел, так как мешок с меня не снимали.
— Кто участвует в ополчении? Получаем гуманитарную помощь? Какие законы приняли?
Я отвечал им, что в ополчении участвуют все, что гуманитарную помощь принимали и будем принимать, и конституцию свою пишем, это ни для кого не секрет. Ну и так далее...
Казалось, что смерть караулит меня за отворотом палатки. Каждый выход из неё мог запросто стать для меня последним. Но нет: она отступала и меня бросали назад. Видимо, никак не могли решить что же со мной делать.
Боль в теле была настолько невыносимой, что я чувствовал, как в мозге лопаются от напряжения сосуды и со скрипом рвутся нервные клетки. Я хотел выжить. Да, хотел! В Донецке у меня осталась любимая женщина, были дети от первого брака, которым я ещё очень нужен! С детства и до последнего дня я занимался боевыми искусствами: дзюдо, джиу-джитсу, сюгендо, рукопашный бой... На занятиях по медитации нас учили управлять своим сознанием, абстрагироваться от собственного тела, покидать его и смотреть как бы со стороны, становиться материей, отдельной от него.
Мучимый этой невыносимой болью, которая в области спины становилась адской из-за крепко связанных проволокой локоть к локтю рук (самих рук к тому моменту я вообще не чувствовал, ведь вены были пережаты много часов), я понял, что больше не выдержу. Я тронусь умом или умру от болевого шока. Поэтому я начал выгонять сознание из тела. Вскоре у меня это получилось. Боль ушла, я стал как бы вне её и начал мыслить со стороны. Это дало мне короткую передышку.
Я чувствовал, что на улице ночь. Несмотря на то, что было лето, я замерзал на земляном полу. Не знаю, что меня тяготило сильнее в тот момент: невыносимая боль или такая же невыносимая жажда. На пике страданий я услышал шорох брезента, а потом чью-то мягкую поступь, а потом... Деликатные тычки по лицу через мешок и шумное, втягивающее дыхание. Меня обнюхивали. Я понял, что это была собака. Она полизала мне единственный открытый участок тела - полоску на шее, - и перешла к связанным рукам, которые я хоть и не чувствовал, но понял, что она лижет именно их. Её влажный и тёплый язык был настолько живым, а порыв её столь искренен, естественен и прост, что я впервые за всё время плена почувствовал себя не одиноким. Среди этого ужаса, отчаяния и неизвестности вдруг появилась душа, которой небезразличны мои страдания. И надо же такому случиться, что это душа принадлежала собаке. Она сделала для меня всё, что могла - полизала, а потом легла рядом вдоль моего тела и стала греть меня своим теплом. Она была достаточно длинной, её хвост заметал землю около моих колен. Так я понял, что это была крупная собака.
Минут двадцать мы лежали бок о бок. Я говорил ей ласковые слова, а собака всё понимала: прискуливала, ерзала и жалась ко мне поплотнее. Вошел охранник и с руганью накинулся на собаку:
— Тарзан! Ты что тут делаешь?! Как ты посмел лежать рядом с этим сепаром?! А ну иди на место! Ух я тебе, ух! - кричал он, притаптывая ногой.
Тарзан шевельнулся, но не вставал. Тогда охранник взял его за ошейник и вывел из палатки. Прошло минут десять - и вот собака снова лежит возле меня! Я согревался и слушал её задорное, частое дыхание, и даже мысленно видел её искреннюю собачью улыбку с вываленным из пасти языком. Как же это было приятно! Через полчаса вновь вернулся охранник. Увидев, что его пёс опять лежит впритык ко мне, он разразился отборной бранью и выволок упирающегося Тарзана из палатки. На спину пса обрушились глухие удары, но он ни разу не проскулил.
— Пошёл отсюда, предатель! Ух я тебе!
Охранник застегнул наглухо мою палатку, чтобы пёс не смог больше в нее проникнуть.
Но не тут-то было! Через минут пятнадцать я услышал, как Тарзан роет землю позади палатки. Сделав подкоп, он заполз ко мне на брюхе и снова улёгся рядом!
За проявленную дерзость охранник на сей раз избил Тарзана по-настоящему, и чтобы окончательно пресечь нашу связь, привязал пса к дереву. Там он и просидел, привязанный, пока меня через сутки не отправили дальше.
На следующий вечер охранник сменился. Судя по сиплому голосу, низкому, грубоватому и нестабильному, это был мужчина в возрасте, возможно, пенсионер. Я обратился к нему с просьбой, которую прошлый охранник проигнорировал.
— Рук совсем не чувствую, они у меня, наверное, отсохли. Будь человеком, развяжи меня на минуту и походи по ним, пусть к ним хоть чуть-чуть прильёт кровь.
— Не положено.
— Да я же весь связан, куда я денусь? Ну реально не чувствую рук уже давно.
Поколебавшись, мужчина развязал меня. Руки упали на землю. Я не мог шевелить ими, они были чужими: словно что-то тяжелое свисало с плеч и болталось - не часть моего тела, но два куска чужеродного мяса. Я перевернулся на спину. На мне по-прежнему был мешок и я не видел его лица.
— Походи по ним.
— Что, прямо в обувках?
— Да. Наступай, не жалей меня.
При слове "жалей" мужчина хмыкнул и надавил ботинком на мою левую руку.
— Всем весом наступай. Не чувствую ничего, мать его...
Он потоптался как следует по обеим рукам. Наконец что-то прилило в конечности, я ощутил глухую боль, только кисти всё равно оставались чужими. Я сказал, что этого достаточно, и сел.
— Дашь попить? Полтора суток без воды уже.
Вояка поколебался несколько секунд: то ли боялся, что я могу заразить его своим "сепаратизмом", то ли просто брезговал пить после меня. Воды он мне давать не стал.
— Не можна. Выбачай.
Затем он вновь связал меня, но уже другим, не садистским способом, и в руки постепенно возвращалась чувствительность и кровь. Он вышел, а я продолжил валяться дальше до утра.
Утром мне развязали ноги и отвели в грузовик. К тому моменту я не ел, не пил и не ходил в туалет два дня. На вертолёте переправили в фильтрационный лагерь. Нас встречали другие военные. На вертолётной площадке меня ни о чём не спрашивали: поставили на колени и резко ударили ногой в голову. Я упал. Меня вновь подняли. Ещё удар уже с другой стороны. Следующие четыре дня я по-прежнему ничего не видел - мешок всегда был у меня на голове. Честно сказать, каждую минуту ожидал пулю в лоб, был напряжён до предела. Мною занялось СБУ. Голова моя была до того отбита, что я с трудом улавливал суть их вопросов, тем более что процедуры допросов не баловали разнообразием: избивали прикладами, подвешивали за ноги, пытали снова и снова. Старались выбить из меня любую информацию, а я упрямо повторял версию первого допроса и ничего нового я им не рассказал.
Так продолжалось неделю. Меня не кормили, не давали воды, всё ждали, что я расскажу им нечто важное, что помогло бы им помочь быстрее справиться с ополчением. В один из дней, когда меня завели в комнату для допроса и бросили к стене, я заметил на полу обрывок георгиевской ленты. Сразу понял, что недавно допрашивали кого-то из наших. Выжил ли он? Ленточка была грязная, в пыли, на двух оранжевых полосах расплылась багровым пятном кровь. Я незаметно поднял её и засунул себе в рукав.
Меня держали во внутреннем дворе на улице, в окружении полукруглого здания. Я ничего не видел, кроме этих стен. Мешок с головы был снят, руки в наручниках, ноги связаны. При выходе стоял пост охраны, над головой - летнее солнце. От сильной жажды я почти не мог говорить. Нашёлся среди них один сердобольный человек, мужчина лет пятидесяти. Он пожалел меня и принёс напиться воды. Благодаря ему за неделю я всего лишь раз сумел утолить жажду.
На исходе той недели случился один эпизод, который меня очень растрогал. От пункта охраны ко мне просеменил... котёнок. Забрался ко мне на живот, сложил лапки и начал мурчать. Я, конечно, никак не мог его гладить, только смотрел на эту трогательную мордочку с пятнышком на лбу. Котёнок был пушистым, чёрно-белым.
— Во дела... - удивился подошедший через время охранник. - Звидки вин тут?
— Не знаю, я думал, от вас.
— Не... Нема в нас котив. Знаешь, що мени маты казала? Що до поганых людей тварына не пидийде, - он задумчиво посмотрел на меня и продолжил. - Ладно, нехай сыдыть покы що.
Так он и просидел на мне часа два: перебирал лапками, словно массаж делал, дремал... А потом его забрали, и меня тоже увели. Не знаю, что с ним было дальше. На последнем допросе мне сунули на подпись протокол с показаниями.
— Подписывайте. Согласно вашим показаниям вы занимались сепаратистской и террористической деятельностью. Так?
— Ну если вы это трактуете подобным образом… Подпишу. Я ничего не делал такого, за что мне может быть стыдно. Все мои действия были совершены по велению сердца, совести и души, то есть по собственной воле, я так видел и иначе поступить не мог.
— Читайте далее текст, - скривился от моих излияний допросчик.
Я начал читать и прямо таки опешил, даже смешно сделалось.
— Стоп, стоп! Стрелков действовал по моей указке? Я отдавал ему приказы? Кто это выдумал?
— Подписывайте показания! Всё с ваших слов!
— Я этого не говорил!
— Послушай сюда, голубчик, - привстал СБУ-шник, теряя терпение, - ты либо подписываешь эту бумагу, либо мы тебя под Мариуполь отправим, уж там «Правый сектор» о тебе позаботится.
Я прекрасно понимал, что ехать в гости к «Правому сектору» это всё равно, что подписать себе смертный приговор. А жить мне всё-таки хотелось.
— Знаете, а я подпишу, только вы ответьте мне, пожалуйста, на вопрос: вам правда нужна или чушь надуманная? Никаких приказов Стрелкову я не отдавал, это смешно, это далеко не мои полномочия, и вы это прекрасно знаете. Вы тут меня пытали ради достоверных сведений или для чего? Зачем вам моя подпись под этим придуманным бредом? Она сыграет какую-то роль, приблизит вас к победе?
Они ещё раз подумали и переделали протокол. Я подписал только то, в чём действительно сознался.
Я понял, что выживу, когда меня направили в Запорожский СИЗО - заведение, где должна блюстись видимость законности даже в отношении мне подобных. До этого момента меня могли запросто убить и прикопать где-нибудь, и никто ничего бы не доказал. Когда меня заводили в СИЗО, на первую ступеньку крыльца выбежала крыса и встала перед нами на задние лапы. Стоит и смотрит, шевелит жёсткими усами и носом принюхивается. Не уходила!
— Вот это да! - удился мой конвоир, - ты чего? Ошалела? Марш отсюда! Кыш!
А она стоит. Я говорю ему:
— Ты крысу лучше не обижай, три года несчастий будет, поверье такое.
— Да ну?
— Хочешь на себе проверить? Тогда вперёд, - ответил я и подмигнул крысе.
Мы простояли секунд тридцать, ждали, когда уйдёт крыса. Другие мужчины смеялись над нашей суеверностью, но на войне во всё поверишь, не только в такое...
В камере нас было десять человек. Меня завели в обитель личностей с минимальной отсидкой в восемь лет по статьям за убийство и разбой. По сравнению с моими недавними знакомцами, эти товарищи показались мне эталонно прекрасными людьми! Представ перед ними, я сказал:
— Всем добрый день!
Я назвал своё имя. На меня с подозрением смотрели мрачные лица.
— Осуждён по статье 258, часть 3. Куда могу разместиться? Мужики, реально очень плохо себя чувствую, мне бы прилечь, а потом уже всё остальное…
Выглядел я и впрямь ужасно, живого места не найти. Мне указали на свободную койку. Я лёг. Я лежал горизонтально. Не связанный. Не на земле. Не на асфальтной дорожке. Это был лучший спа-релакс в моей жизни.
Утром сокамерники разбудили меня – не специально, просто так получилось.
— Попить-поесть хочешь? Принесли вон, - сказал мне один из них.
Вначале они мне, конечно, не доверяли, но и не задирали особо. Первый лёд начал таять, когда они предложили мне испить тюремный самогон. Один спец гнал его прямо в камере при помощи кипятильника, до конца эту сложную систему я так и не понял, помню только, что в основе «зелья» присутствовала кожура бананов.
Напиточек показался мне весьма неплохим, пить можно, даже похвалил изготовителя. Остальные пили его через силу, а я первую рюмку залпом, как компот приговорил. На меня смотрели с удивлением.
— Ты точно раньше не сидел?
— Да точно, чего вы? Нормальное пойло, бананом отдаёт, мне нравится.
После второй рюмки они опять спросили:
— Нет, ну ты признайся – сидел всё-таки? Первоход не сможет так запросто выпить эту муть!
— Ребят, да нормальный самогон, о чём вы? Мне даже в голову ещё не стрельнуло.
Это их, несомненно, расположило ко мне. И тут я нарвался на традиции. Они решили устроить мне ещё одну, чисто тюремную проверку.
— Не стрельнуло, говоришь? Тогда может чифирнём? - предложил мне с коварной улыбкой один из зэков.
— А почему бы и нет? - сказал я.
Мы наколдовали чифирь. Бурда получилась тёмной, как чернила, и по консистенции гуще, чем вода. Все закинули в рот по грохотульке – это такие круглые маленькие леденцы, похожие на переплавленный сахар – и ритуал принятия чифира начался. Они ожидали, что сейчас меня "понесёт", как и всех новичков. Ну а мне хоть бы что.
— А что? Хороший чаёк, - говорю, - классный даже. Крепкий такой, но можно и ещё ядрёнее…
— Ну не-е-ет, мужик, ты нас всё-таки разводишь! Сидел ты!
— Мамой клянусь – нет!
Желудок у меня был крепким, плюс хорошая физическая подготовка, в результате не подействовало так, как они ожидали, просто улучшилось настроение, позитив ощутил и лицо просветлело и разгладилось, ведь ушло напряжение. Тут уж я заслужил их уважение, да и в целом я к ним относился хорошо, как к обычным людям, не думал о том, что там у них за спиной… Мужики это почувствовали и отозвались. Они вообще оказались людьми на удивление отзывчивыми, добром на добро отвечали, по понятиям жили: подсказывали мне что-то, давали свои телефоны, чтобы я мог позвонить родным (телефоны, конечно, прослушивались, но хоть какая-то связь), делились со мной тем, что имели. А потом мне приходили передачки: сладости, сухофрукты... Знаете, как в таких местах хочется разнообразить рацион, какая невероятная тяга к сладкому? Я всем делился с ребятами, всё поровну раздавал. Для них, сладкоежек, забывших о сортах шоколада, это были райские дни. Установившийся контакт привел к доверительным разговорам. Они меня спрашивали:
— Что там вообще происходит в стране?
До меня их информационный голод подпитывался только урывками пропаганды, которые перемежались с совершенно дикими слухами. Они ничего толком не знали. Я говорю:
— 21 февраля произошёл незаконный переворот, свержение законной власти. Юго-восток восстал против этого.
Спрашивают:
— А какая вам разница кто у власти? Живите себе, никто вас не трогает!
— Нет, - говорю, - трогают! Свидомые, если не на колени сразу пытаются нас поставить, то в такие рамки хотят загнать, что состоявшемуся, цельному человеку остается простой выбор – заявить, что свои ценности он не поменяет. И так каждый у нас на Донбассе считает, потому и восстал весь народ. У нас разные идеологии, нам не по пути. Ментальность на Донбассе другая. Для нас Шушкевич и Бандера – это враги, а не национальные герои. Неофашизм противоречит нашему мировоззрению, поэтому мы отвергаем фашиствующую власть, мы с ней не смиримся.
Пока я сидел, мои друзья в Донецке прорабатывали варианты по моему освобождению: обмен, выкуп… В этом плане больше всех старалась моя любимая женщина: она в буквальном смысле никому не давала прохода, каждый день оббивала пороги кабинетов, толкала идеи, заставляла шевелиться. А ещё слала мне ободряющие письма и те передачки, что я получал – это тоже всё от неё. Когда в Минске была достигнута договорённость об обмене пленными, меня вписали в первый список. 14 августа при обмене 26 на 26 я был освобождён. Ровно два месяца плена. Я возвращался домой, сжимая в руке ту георгиевскую ленту, которую нашёл в застенках СБУ. Я не знал, вернётся ли когда-нибудь домой её хозяин, но ленточка просто обязана возвратиться туда, где её уважают, любят и чтут.
Когда нас везли через одно разрушенное село по донецкой земле, машина вдруг остановилась и дала сигнал.
— Щенок на дороге! - возмутился водитель, - сидит и с места не двигается!
Он опять посигналил. Щенок заюлил и остался сидеть. А что ему ещё делать, если он остался без хозяев и дома? Только лечь под колёса. Я вышел к нему и взял на руки. Худой, весь в пыли... Обычная дворняга. Он лизнул меня в нос. Я поднял его к солнцу, покрутил, чтобы показать остальным - красавец, выживший! Я его себе забрал - так у меня и появился свой личный Тарзан. Он даже на нашей с Таней свадьбе присутствовал – между прочим, это была первая свадьба, сыгранная по законам новой республики.
Через недолгое время после освобождения я зашёл в монастырь и пообщался с игуменом, которого знал ещё до всех событий. Рассказал ему про плен и про удивительных животных, которые приходили ко мне, словно желали помочь. Он ответил, что это ангелы вселялись в животных и оказывали мне поддержку.
