Шуйский менял свои показания о гибели царевича Димитрия… Но есть ещё участник трагедии, говоривший в разное время разные вещи. И у Островского он тоже выведен. Это последняя жена Ивана Грозного Мария Нагая (или, если угодно, инокиня Марфа). Мать погибшего царевича.
«Драматическая хроника» Островского написана в 1866 году. Несколькими годами позже Марфа появляется в заключительной части трилогии А.К.Толстого – «Царь Борис». В обеих пьесах царица Марфа выведена в единственной сцене. И эти сцены очень органично дополняют друг друга.
Прежде чем разбирать произведения, наверное, нужно сказать хоть несколько слов об этой женщине - ещё одной загадке русской истории.
Мария Фёдоровна Нагая — последняя жена Ивана IV и мать царевича Дмитрия Углицкого. Её называют и шестой, и седьмой женой, но ясно одно: по церковному праву была незаконной и зваться русской царицей не могла никак (хотя традиционно её именно так и называют). Разыскивая сведения о ней, натыкаюсь на постоянное «была писаной красавицей. Коса – до земли». Очень вероятно, конечно. Но меня заинтересовало другое. Источники по-разному называют год её смерти – и 1608, и 1610, и 1612 год. На сохранившемся надгробии (она была похоронена в Вознесенском соборе в Кремле вместе с другими женщинами из великокняжеской и царской семей) написано: «Лета 7116 [то есть 1608] месяца июня в 28 преставися раба божия инока царица Маря Феодоровна всея Русии царя Ивана».
Мне куда более интересным представляется вопрос о годе её рождения. Как это обычно бывает, точной даты нет, но историки называют «около 1553 года» (Википедия указывает «8 февраля 1553 года», но не имею особого доверия к этому источнику). Если так, то к моменту замужества в 1580 году ей было 27 лет – возраст по тем временам весьма солидный…
Дальше уже точные сведения. Её единственный сын Дмитрий родился 19 октября 1582 года. Позднее царь Фёдор Иоаннович запретил духовенству поминать имя царевича при богослужениях, называя его незаконнорождённым. После смерти Ивана Грозного в 1584 году Мария была регентским советом удалена на житьё в Углич, полученный Дмитрием в княжение (английский историк писал, что её «сопровождала разная свита, её отпустили с платьем, драгоценностями, пропитанием, лошадьми и проч. — всё это на широкую ногу, как подобает государыне»). Через семь лет, 15 мая 1591 года, произошла трагедия, о которой так много написано.
Наутро в час обедни
Вдруг слышу звон, ударили в набат,
Крик, шум. Бегут на двор царицы. Я
Спешу туда ж — а там уже весь город.
Гляжу: лежит зарезанный царевич;
Царица мать в беспамятстве над ним,
Кормилица в отчаянье рыдает,
А тут народ, остервенясь, волочит
Безбожную предательницу-мамку...
Наверное, все уже узнали рассказ Пимена из пушкинского «Бориса Годунова». Если верить ему, то, когда народ
Вслед бросился бежавшим трём убийцам;
Укрывшихся злодеев захватили
И привели пред тёплый труп младенца,
И чудо — вдруг мертвец затрепетал —
«Покайтеся!» — народ им завопил:
И в ужасе под топором злодеи
Покаялись — и назвали Бориса.
Так ли это было на самом деле, какова была истинная роль Бориса Годунова и кто затем назывался царевичем Димитрием, скорее всего, никогда не будет известно, но бунт в Угличе был, толпа убила несколько человек, которых царица объявила виновными.
После беспорядков в Углич были присланы «доверенные люди» во главе с Василием Ивановичем Шуйским, было составлено следственное дело; о выводах, сделанных комиссией, я уже писала. Мария Нагая и её братья, а вместе с ними и ряд угличан были обвинены в самоуправстве. Мария Нагая («за недосмотрение за сыном и за убийство невинных Битяговских с товарищи») была пострижена в монахини под именем Марфы.
…Прошу прощения, Кота опять заносит «сказку говорить»: ну не могу не написать ещё несколько слов…
Братья Марии были отправлены в ссылку, самые активные бунтовщики-угличане были казнены или сосланы.
А ещё был наказан угличский набатный колокол. Его, как подстрекателя к бунту, сбросили со Спасской колокольни, вырвали ему язык, отрубили ухо, наказали принародно на площади 12 ударами плетей и «сослали» в Сибирь. Триста лет он пробыл в Тобольске, а затем его «амнистировали» (в 1892 году). Колокол был возвращён в Углич, где и по сей день хранится в церкви Димитрия на крови.
И, конечно, я уж очень далеко ухожу от Марии Нагой, но не могу не привести рассказ О.Ф.Берггольц, жившей в Угличе в годы Первой мировой войны: «Однако на колокольню корноухий поднят не был: даже духовенство понимало, что возвращена и торжественно принята не религиозная реликвия, а бунтарская, народная. Духовенство и правительство вынуждены были вернуть колокол на родину и почётно встретить его, но к богослужениям этот колокол призывать народ не мог, ему не доверяли этого! Поэтому колокол повесили в музее-палате Димитрия, но тоже таким образом, что можно было пройти под ним. И вот я помню, как тогда, когда мы жили с мамой в Угличе и я ещё верила в Бога, мы каждым год пятнадцатого мая — в день царевича Димитрия — шли к обедне в церковь Димитрия на крови, а потом, как и все угличане, проходили через музей, под колоколом, и ударяли в него, и над самой головой раздавался его густой, стонущий, угрожающий, какой-то тёмный звук, идущий откуда-то издалека, из бездонного прошлого, и в то же время как будто из твоей груди. И если валдайская дуга отзывалась и звенела в сердце снежно искрящейся неистовой печалью и радостью, то гул колокола исходил из души как некой сумрачный восторг, почти гибельный, но желанный».
И продолжит она рассказ о встрече с колоколом уже после Великой Отечественной: «Мне захотелось проверить себя: так ли я слышу его после стольких лет такой моей жизни, после Великой Отечественной войны, после ленинградской блокады? Я знала, что обычай проходить под колоколом давно не существует и, вероятно, просто забыт… И вдруг неодолимое, странное желание охватило меня. Мы были одни в палате с заведующим музеем.
— Можно, я ударю в этот колокол? — спросила я его.
Он взглянул на меня, как на помешавшуюся, — он ведь не знал старинного обычая, да навряд ли знал и историю колокола.
— Пожалуйста, — испуганно сказал он.
И я стала под колокол и с силой дёрнула за верёвку. И он запел и загудел над моей головой, как тогда, но звук этот для меня все-таки был полон теперь новой силы и нового значения: это был голос, предупреждающий всех, кто вновь вздумал бы обидеть дитё войной, голодом, сиротством, что возмездие на страже, что колокол-поэт первым призовёт к нему».
************
Да, так и не добрались мы до изображения Марии Нагой в трагедиях. Ну что ж, до следующего раза!
Если понравилась статья, голосуйте и подписывайтесь на мой канал!Навигатор по всему каналу здесь
"Путеводитель" по пьесам Островского здесь