Сюжет такой. Дионис устанавливает в Фивах свой культ, увлекая женщин в празднества. Пенфей, царь Фив, противится этому, считая культ безнравственным. Как и современным мизогинам, Пенфею кажется подозрительной и непременно непристойной любая женская активность, выходящая за рамки домашней работы и ухода за детьми и мужем. Прослышав о том, что «домА, детей фиванки побросали, в вакхическом безумии они скитаются в горах, поросших лесом», он тут же вообразил невесть что и решил покарать разврат и непотребства.
Дед Пенфея Кадм и прорицатель Тересий пытаются уверить распалившегося царя, что ничего плохого женщины, ушедшие в горы, не делают, но Пенфей, пылкий поборник нравственности с больным воображением (а эти два качества всегда ходят в паре почему-то), им не верит.
Тем временем во дворец к Пенфею приходит вестник, который видел этих скитающихся по лесам вакханок, наблюдал за ними и не увидел в их поведении ничего недостойного. Он говорит Пенфею: «а ты-то уверял, что пьяные вином и звуком флейты, они по зарослям Киприду ловят» (Киприда =Афродита, богиня любви).Затем вестник рассказывает, как он и его спутники попытались схватить Агаву, предводительницу вакханок и мать Пенфея, но еле ноги унесли: вакханки кинулись на защиту Агавы и долго гнались за похитителями, убивая на своем пути домашний скот и крестьян-мужчин.
Однако даже рассказ свидетеля о том, что происходит у вакханок, не убеждает Пенфея оставить их в покое. Его бесит сам факт того, что женщины самовольно покинули дома, ушли в леса и не возвращаются по его команде. Пенфей, ни больше ни меньше, объявляет всеобщую мобилизацию! «Всем скажи, кто носит щит тяжелый или конным вступает в бой; кто зыблет легкий щит иль лука тетиву в сраженье щиплет, – всем объяви, что мы идем в поход против менад. Какой еще беды, когда над нами женщины глумятся?»
Глумятся?! Они ушли далеко в горы, чтобы никто к ним не лез. Единственное, что им нужно, это чтобы Их. Оставили. В покое. Но в глазах Пенфея и подобных к нему это форменное издевательство, глумление, преступление, попрание морали.
Пенфей так устремлен к своей цели покарать смутьянщиц, что уже сам Дионис, вздохнув обреченно над неразумным родственником (а они двоюродные братья), отводит его к месту, где расположились вакханки. Дионис предупреждает Пенфея, что если вакханки заметят мужчину рядом со своим станом, они разорвут его на части. Притаившись под елями, Дионис и Пенфей наблюдают за женщинами, занятыми повседневными делами. Но Пенфею этого мало, ему кажется, что где-то непременно творится какой-то неслыханный разврат, скрытый от его глаз. Он решает залезть на верхушку ели, чтобы оттуда «разглядеть все грешные дела их».
А дальше следует страшная, жестокая сцена гибели Пенфея. Уbийцей Пенфея становится его мать Агава, охваченная вакхическим безумием. В этом есть особенный ужас, но и символизм. Дионисийское начало – иррациональное, хтоническое, дикое, темное. Неспроста оно ассоциируется прежде всего с женщинами. Об этом очень подробно и хорошо писала Эстес Кларисса Пинкола в своей «Бегущей с волками». Умение давать жизнь неразрывно связано со смертью и разрушением. Женщина ближе подходит к краю, к границе, проходящей через ее тело, через ее лоно. Женщина проживала разрывы плоти и разрывы мироздания. Мужчине нет туда хода. И он не должен пытаться ходить на эту запретную для него территорию, как привык ходить по земле – конкистадором, покорителем, укротителем. Куда угодно он ходит так, только не туда.
Пенфей хочет покорить женщин, навсегда уничтожить их волю, укротить стихию, стреножить спонтанность, видя в ней угрозу. Угрозу чему? Этому своему «праву» всюду вводить свои порядки. Пытаясь противостоять стихии, рождающей и уносящей обратно в смерть, он неизбежно проигрывает. То, что пытается противостоять жизни, запрудить ее, – должно быть разрушено. Хотя жаль дурака Пенфея, конечно.
(На картинке – изображение менады с пантерой, священным животным Диониса; ок. 490 г. до н.э.; интересно, кстати, что пантера же связана с Кали, индуистской богиней созидания и разрушения)