Усыпить Настю может только Женька, старший брат. Он ляжет рядом, пошепчет о чём-то, и глядишь – девочка засопела. А Наталья Петровна все перепробовала: сказки рассказывала, колыбельные пела, святой водой умывала – бесполезно. Вот тебе и опыт: двадцать лет ночной няней оттрубила, а семилетний мальчишка нос утёр. Не зря говорят: «Родная кровь – не водица».
«Это таблетки всему виной, – уверена Наталья Петровна, – пичкают ребёнка, вот и нет ни аппетита, ни сна. Худенькая, бледная. Её бы в деревню, на свежий воздух, на молочко коровье, глядишь – и ожила бы. Может, найдутся добрые люди, заберут?»
– Жень, – она трогает мальчика за плечо, – иди Прынцессу свою укладывай, крутится веретёшкой, перебудит девчонок. Женька, как лунатик, не открывая глаз, бредёт в девчачью спальню, ложится рядом с сестрой, обнимает.
– Расскажи про маму, – просит Настя, – Она красивая?
– Очень, – соглашается брат, но в его потревоженный сон всплывает искажённое злостью лицо, острые скулы, чёрные синяки под глазами, сухие, потрескавшиеся губы.
– А она нас любит? – Каждый вечер сестра задаёт одни и те же вопросы: «А я похожа на маму? Я тоже красивая? А она плакала, когда нас забирали? Почему она к нам не приезжает?»
– Любит. Похожа. Красивая, – заученно бубнит Женька и думает: «Может Настя тупая? Два года не может запомнить», – Плакала. Не приезжает.
– Почему не приезжает? – настойчиво повторяет Настя.
– Болеет.
– А Люда сказала, что она конченная наркоманка. Что такое «конченная наркоманка»?
– Болезнь такая неизлечимая.
– Как у меня?
– Нет, у тебя другая.
– Излечимая? – Женька слышал, как врач в поликлинике говорила, что ВИЧ-инфицированные дети, живут недолго, даже, если вовремя начинают принимать лекарства. Насте стали давать таблетки недавно. Сколько она проживёт? Год? Три? Десять? «Всё одно, – думает Женька, – умрёт». И в нём борются безумная жалость и отторжение, нежелание любить Настю, привыкать к ней, привязываться. Зачем, если впереди расставание?
– Моя – излечимая? – переспрашивает сестра.
– Излечимая, – обманывает Женька.
– А мама умрёт?
– Нет, её Бог спасёт. Он добрый, всех спасает.
– Если добрый, почему мама заболела? И я? Почему?
Иногда в детский центр приходит Батюшка, бородатый дядька в длинном чёрном платье с красивым низким голосом. Он рассказывает
о Боге и уверяет, что все люди – Божьи дети. Женька представляет Бога похожим на охранника Тимофея, доброго и строгого одновременно.
У Тимофея несколько мониторов, на которых виден весь детский центр, каждый ребёнок. У Бога, должно быть, такие же мониторы, только больше: людей-то вон сколько, попробуй уследи за всеми.
– Понимаешь, – говорит Женька сестре, – Бог на минутку отвернулся, отвлёкся, и мама заболела.
– И я?
– И ты, – вздыхает он.
Осталось ответить на последние вопросы: «А нас заберут, как Артура и Машу?», «А где мы будем жить, в городе или деревне?», «А новые мама и папа нас будут любить? Они купят нам много игрушек?».
Настя засыпает, Женька, шлёпая босыми ногами, возвращается в свою комнату, и ему снится красивый дом на зелёной лужайке, большая мохнатая собака, качели и мама с папой. Он не видит лиц, но знает, что это мама и папа. А ещё он не видит Настю. В этом сне про дом её нет. Может, уже умерла? Это самый счастливый из Женькиных снов, даже отсутствие сестры его не портит. В конце концов мальчик не виноват, что успел родиться здоровым. Бог потом отвернулся, позже.