Каждый год 31 декабря Павел Николаевич… нет, не ходил с друзьями в баню. Он закатывал рукава мягкой домашней рубашки, надевал на аллергические интеллигентные руки перчатки и перемывал стеклянные игрушки.
Как это выглядит со стороны: пожилой человек, у которого рукопись диссертации на столе, с серьёзным, сосредоточенным видом поштучно разбирает разноцветные хрупкие стеклянные табунки. Аккура-атненько купает в тазике, окатывает из душевого шланга, затем со всей бережностью раскладывает на полотенце, осторо-ожненько промокает, сушит. И расставляет обратно на полках, и сокрушается о том, что не сообразил купить для нежного стеклянного пылесборника шкаф с дверцами. А тут ещё полка шатается, давно пора перевесить. И вообще, чёрт дёрнул четверть века назад жену Нину купить вот этого прозрачного зелёного слоника. С него началось.
То было райское время: стеклянные фигурки были тяжёленькие, приятно взять в руки, стоили копейки. Нынче стеклодувы перешли на бюджетный вариант — не в смысле цены, она как раз взлетела безбожно, а стали экономить на материале. Ножки и хвостики — тонюсенькие как нити, обламываются с печальным тихим звоном. Согласитесь, неприятно, если в год Мыши у стеклянного символа отвалится голова и лапки — плохая примета.
Знакомые, уезжая в другие города, заранее знали что привезти супругам. «Нет, рыбка у меня уже есть, — кричала Нина в трубку: — И дельфинчика не надо, мне их что, солить? И олень свой давно имеется».
— Это кто — олень? — настораживался из своего кабинета Павел Николаевич.
Однажды, проездом в Пярну, не достало мелкой валюты на хрустального лягушонка, Нина потом долго жалела. Смешно, да? Столько в жизни потеряно, упущено — а жалко какой-то кусок цветного стекла. Единство Нининой фауны нарушал представитель флоры: букетик гранёных цветов с камушками-сердцевинками. Не устояла перед столь трогательной нежностью и беззащитностью.
— Ребёнка завести тебе надо, вот что, — говорили Нине. Мысленно прибавляя: «Тогда не будет времени ерундой заниматься, дурью маяться». Нина улыбалась, как улыбался бы человек, которому всадили нож под ребро. Они долго пытались родить, перепробовали всё: от ЭКО в столичной клинике до заговоров бабки-шептуньи в глухой псковской деревне.
***
А насчёт забавного хобби — Нина не одна такая. Её коллега из другого города, тоже научная дама, автор, соискатель, доцент кафедры — собирала собачек по породам. Фарфоровые, деревянные, металлические, пластиковые — их у неё сотни. Пудели, доберманы, таксы, пекинесы, от далматинцев в глазах пестрит… Там более тяжёлый случай: не три полочки — три шкафа. А бывший начальник Павла Николаевича коллекционирует автомобильчики в пропорции 1:43, счёт идёт на сотни. Когда хвастается, как у мальчишки горят глаза и уши.
Так что быть можно дельным человеком и думать о… Как-то Нина понесла в комиссионку керамическую пузатенькую банку для специй, в виде шахматной ладьи. Приёмщица нырнула в свой секретный список и прямо при ней стала названивать:
— NN, приезжайте, прелестная вещица, как раз для вас.
— Это не тот NN?!
— Он самый, — прикрыв трубку ладонью, шепнула: — Собирает шахматные фигурки по всему миру и во всех видах: картины, эстампы, игрушки, статуэтки, посуда, футболки с принтами… Прямо помешался.
Можно представить его квартиру: не пройти от фигур, шахматный заповедник какой-то.
***
Вот этого крошечного задорного поросёнка прислали Нине из Америки. Не простой поросёнок, у него на спинке розовые толстенькие, как и полагается свинье, крылышки. Хотя свинье, вообще-то, они не полагаются. Поросёнок-Пегас, это про Нину: она корпит в своём издательстве над текстами, правит, доводит до ума, страстно и бережно дискутирует с авторами.
Нина, глядя на фигурку, могла с точностью сказать, когда, где и кто подарил или в какой стране мира она куплена. Совершенно никчёмная информация, которая почему-то застряла в памяти.
Нина признавалась: «Наконец, я стала многое понимать». Жаль только, что параллельно с этим стала забывать: о чём она, в сущности, и что именно стала понимать? Глубокие провалы, не помнила, о чём думала час назад. Потом — что думала минуту назад. Не узнавала Павла Николаевича и называла его какой-то тётей Зоей. И не стало Нины, сердце оказалось слабенькое.
***
Все считали, а некоторые вслух неделикатно высказывали мысль, что Павлу Николаевичу повезло. Кое-кто с супругами маразматиками мается по тридцать лет. Он с досадой морщился, не понимая. Это то же самое, как говорить: повезло, что ты схоронил сорок лет своей жизни. Или — повезло, что выкрутил лампочку, которая сорок лет освещала и грела квартиру. А жить дальше надо, хочешь не хочешь, из жизни не выскочишь. Жизнь замуровала в себе Павла Николаевича заживо.
Шаркал, стараясь ни на кого не глядеть, скрывал плачущие глаза за очками. Приходя домой, прятал очки в старомодный перламутровый футляр. Самому бы спрятаться, залезть в футляр, уютно подогнув ножки, свернуться в позе эмбриона на бархатной стельке, захлопнуть перламутровую крышку, чтобы никого не видеть, не слышать.
Пробовал курить и писать стихи:
— Дорогие мои покойники,
Вот и я к вам готов примкнуть…
Дальше ни в какую не пошло. Листок разорвал, от сигареты раскашлялся, едва отдышался.
***
С забежавшим другом заговорили о близком будущем, о летающих электромобилях. Павел Николаевич впервые за всё время оживился, увлёкся, разгорячился, разрумянился. И вдруг сказал:
— Нам о летающих катафалках нужно думать.
И начал излагать теорию: если человечество, действительно, эксперимент неких космических монстров, то ведь тем тоже не чужда сентиментальность. И их космические жёны тоже рыдают над душещипательной мыльной оперой под названием «Человеческие жизни». И в конечной главе, по законам жанра, в предбаннике загробной жизни людям позволят встретиться с покойными близкими, обнять, сказать, как любили…
В сущности, смерть — это то же самое рождение, только наоборот. Сгустился из ничего, из небытия, из тьмы — и растворишься в небытии. Небытие — вот твоя истинная мать, а не конкретная случайная земная женщина, которая лишь суррогатный контейнер для вынашивания и вскармливания и которую ты всю жизнь называешь мамой… Ну и прочее.
— Так с ума можно сойти, — прервал его друг. — И Нине покоя не даёшь, измучил, отпусти уже её.
Но не отпускалось.
***
Сверху и снизу, из-за соседних стен доносилась музыка и жизнерадостный топот, на улице непрестанно взрывались, бахали петарды. Ощущался даже особый грустный уют в том, что Павел Николаевич был выключен из всеобщего веселья. Сидел под любимым Нининым торшером апельсинового цвета, пытался пройти тест-головоломку в телефоне. Закачал их в великом множестве: чтобы взбадривать мозг и не повторять судьбу Нины. Уже на первом уровне запутался в картинках, шариках и штрихах, занервничал, время тикало, стал сердиться, тыкать кнопки куда попало. Игра выдала результат: «высокая степень слабоумия».
Это Павлу-то Николаевичу, бывшему ведущему инженеру, кандидату. Колумнист, ведёт колонку в научном журнале. Раздосадованный, бросил телефон в подушку.
Вспомнил про не вынесенный мусор: нельзя в Новый Год тащить старые отбросы. Когда-то по вечерам приезжала машина с колокольчиком. Все женщины, заслышав звяканье, выбегали во двор. «Как доярки с вёдрами в вечерний час дойки», — смеялась Нина. Вот так всегда, о чём бы ни подумал, что бы ни делал — мысли делали разворот и возвращались и впадали в Нину — как ручейки в материнскую реку.
***
За помойным баком кто-то прятался, торчал помпон вязаной шапки. Наверно, мальчишки. Но вышла смущённая старуха с детским стёганым одеяльцем в руках. Она заметно озябла и дрожала. Заискивающе объяснила:
— Люди совсем с ума сошли, такое выбрасывать. Тут можно одеться с головы до ног и обставить дом.
Есть такой вид старушечьего умственного помешательства: собирать на свалках барахло и тащить в квартиру, пока соседи не вызовут участкового из-за вони. Павел Николаевич с брезгливостью посторонился. И вспомнил: знакомые женщины говорили, что Нинину одежду нужно обязательно раздать бедным. Пообещал старухе:
— Не уходите, я вынесу кое-чего, — но сообразил: нужно ведь мерить. Нина была женщина с формами, подойдёт ли? Сомневаясь, пригласил старуху к себе: он и раньше, в отличие от оглушительно-шумной Нины, не был общительным и прятался от гостей за компьютером.
Противная старуха отнекивалась, но за дармовыми тряпками бежала как молоденькая, наступала на пятки Павла Николаевича. Противный человек противен во всём.
***
В квартире при яркой люстре объяснилась причина старухиной бойкости: никакая она не старуха. Хоть и измождена от (вероятно) асоциального образа жизни и (не исключено) злоупотребления алкоголем. Когда размотала на себе клуб одёжки, на глазах отощала. Нина же, как упоминалось, была женщина габаритная, с тяжёлыми плотными бёдрами и грудью. Лифчики называла «мои чехлы». Рядом не поставишь с этой пигалицей.
Всё же он провёл гостью к зеркальному шкафу, вывалил ворох плечиков на кровать и удалился в гостиную, уткнулся в газету, оставив дверь приоткрытой. А когда поднял глаза…
Быть не может, что старуха, то есть не старуха, столь расчётливо расположила зеркальную дверцу. И он невольно лицезрел отражение плоской фигурки: торчали острые углы плеч, поникли конусы грудок, темнела крошечная впадинка пупка.
Женщина поймала в зеркале его взгляд и испуганно перечеркнула руками грудь, вернее, жалобный намёк на неё. Павел Николаевич опустил глаза. Он будто перенёсся на сеанс психотерапии: ваше тело тяжелеет, наливается теплотой. Забыто, стремительно, горячо тяжелело и наливалось тело внизу — чувство, которое он в последний раз испытывал сто лет назад.
***
Мать сокрушалась: «Ой, Алефтинка, как жить будешь? Нынче зубастые, локастые в цене».
В присутственных местах на неё вскидывали глаза и переспрашивали: «Тут в имени не ошибочка, вместо „в“ — „ф“. Вроде правильно АлеВтина?». Возможно, секретарь сельсовета, в момент выдачи свидетельства о рождении, был неграмотен или под мухой. Как слышится, так и пишется. А Алефтинин пращур был заика, и дьячок с его невнятных слов написал фамилию: Измеметьева. Так рождаются странные имена и фамилии.
Сын просил: «Давай два слога из фамилии уберём, меня в классе мемекой дразнят». Хорошо, что не спрашивал фамилию отца и вообще, где отец. Небось дворовые мальчишки давно просветили, куда деваются те папаши.
До рождения сына Алефтина жила в текстильном общежитии, молодой технолог и ходила в молодых специалистах до тридцати пяти лет. К ней, беременной, явилась мамаша соблазнителя. Как в фильме «Москва слезам не верит», выдала напористую, раздражённую мораль на тему: «Я лично своё прожила в коммунальной квартире. Прежде чем что-то получить, нужно заслужить. Заработать!».
В отличие от тамошней «свекрови», эта принесла ключ от двушки на окраине. Откупилась от пуза, которое уже выпирало из-под Алефтининой кофточки. Она косилась на живот с отвращением и ужасом, как на живое существо. Хотя не поспоришь: живое.
***
Сын рос послушным тихим мальчиком Когда ему исполнилось 19 лет, замелькало хваткое, скрежещущее как щипцы, словечко «приватизация». Второй раз в жизни возникла «свекровь», дабы изъявить волю: квартира должна быть записана на внука. Точка. И померла через месяц.
«Завещание» было озвучено хоть пафосно, но устно, юридической силы не имело. Однако Алефтина с трепетом отнеслась к словам (почти последним) не состоявшейся свекрови. В отделе приватизации покачали головой: «Вы хорошо подумали? Жизнь долгая, всё может быть. Знаете, сколько к нам потом приходят, плачут, а поезд ушёл…»
Алефтина от души расхохоталась: «Вы не знаете моего сына».
Сын пришёл из регистрационной палаты с голубым листочком, бросил на стол. Потянулся всем телом, разминаясь, будто до этого оно затекло в невидимой клетке. Как-то по-новому, в раскачку, прошёлся по квартире, хозяйски что-то подобрал с ковра, покачал головой. В душе ворохнулось, впервые зародилось подозрение, что она совершила какую-то роковую ошибку.
***
Сын женился, жили плохо, развелись. Появилась другая женщина, уже не расписывался, грызлись как кошка с собакой. Алефтина робко вмешивалась в скандалы, пыталась поделиться житейской мудростью, выступить в роли третейской судьи. Лучше бы этого не делала. «Тебя не спросили, не суйся!» — кричал тихий послушный сын, примерный мальчик.
Когда разбежался с третьей, Алефтина заподозрила: не так воспитала. Или недодала, или перелюбила. А может, гены со стороны мужа, иначе откуда это в нём?! Сын, как великовозрастный кукушонок, возился в тесном гнезде, выдавливал случившиеся рядом инородные тела.
Пришёл день, когда взор упал на мать: что эта вообще здесь делает? Ведь она никто в бабкиной квартире, живёт по его милости. Торчит тут, мешает наладить личную жизнь. Проходя мимо, удивлялся: «Ты ещё здесь?!» Или, с деланным изумлением: «О, а ты что здесь потеряла?».
Алефтина придумала, протянула верёвочку, наивно отгородила свой угол шторкой. Сын пришёл с работы, спросил брезгливо:
— Это ещё что?
— А вот задёрнусь, сынок, и будто ты один в квартире. Будто и нет меня, ты не обращай внимания, я тише мыши…
Он рванул шторку так, что лопнула верёвка. Воздух в квартире густел от сыновней ненависти как кисель, можно задохнуться. Алефтина уходила ночевать то к подружкам, то к родственницам — вроде, засиделась, автобусы не ходят. Но ведь это один, два раза, а потом?
***
Однажды среди ночи сын со всей силы сдёрнул с неё одеяло, швырнул на пол: «Чтобы через пять минут тебя не было. Дышать с тобой одним воздухом не могу». Господи, ведь придушит, глаза белые, безумные. Потом из-за неё посадят на 15 лет. Собрала одеяло, подушку, пальто, тихо притворила дверь, ушла за мусоропровод, там ничего, сухо и чистенько было. Всю ночь грела бок ничейная подъездовская кошечка.
Больше всего боялась, что выйдут соседи. Рано утречком сложила узел и немножко посидела в сквере. Сын ушёл на работу — поднялась, хорошо, ключ оказался в кармане пальто.
Теперь у неё всегда была наготове сумка, своего рода тревожный чемоданчик: подушка-думка, старый плед, термос, лекарства, бутылочка с водой и ещё одна с широким горлышком, на всякий случай, пописать. И всё чаще сумка не лежала без дела.
Уходила спать в другие подъезды: там теплее топят, и сына перед соседями не опозорит.
***
«Похудела ты, Алефтинка. Всё ли нормально?»
Кивала, криво улыбалась: «Всё, всё хорошо». Выносить сор из семьи — последнее дело. Это со знакомыми. А с незнакомцем в очках, который пригласил её в дом померить одежду — отчего-то не стыдно. С которым она неожиданно оказалась в постели, такое бывает только во французских фильмах.
Всё произошло молча, неловко, жадно, скомкано как у подростков. После она рассказывала о своём горе сухими треснувшими губами. Очень хотелось пить, а попросить стеснялась.
Потом уснула, ткнувшись ему под мышку: губы по-девчоночьи искусаны и сама непривычно худенькая и лёгкая. Не сравнить с Ниной, которая продавила изрядную яму в матрасе. Маленькая женщина сразу провалилась в ту яму, засмеялась, выкарабкалась и забилась к нему под бок, они вполне уместились на его половине. Давно пора сменить диван.
***
Утром проснулся от тихой возни на кухне. Под потолком висели красивые снежинки, нарезанные из салфетки. Его встретила горка скворчащих сырников и чашка с какао — тоже непривычно, они с Ниной не озадачивались такой ерундой. Хлеб с сыром, яичница с колбасой, растворимый кофе — и разбежались по своим компьютерам.
— С Новым Годом! Хозяйничала я тут у вас, извините…
Сухо откликнулся:
— С Новым.
За столом он молчал, и после завтрака не было сказано главных слов. Потом сел за работу, покашливал. Алефтина в спальне тихо увязывала узел из Нининой одежды, готовилась уходить. И вдруг раздался страшный лязг и звон. Павел Николаевич вбежал. Маленькая женщина сидела на полу над горой цветного стекла. В таком детском, горьком изумлении и отчаянии смотрела на Павла Николаевича — будто вдребезги расколотила Земной Шар. Уцелел лишь стеклянный букетик.
— Полочку поправить, криво… Извините! Извините! У меня тут денег немного, — рылась в своём тряпье, возместить нанесённый ущерб.
Урони полку Нина — ух! Ему бы сейчас и влетело по полной — и за полку, и за расшатавшийся дюбель, и что руки-крюки не из того места, и даже наподдала бы Нина сгоряча по мягкому месту!
Он погладил опущенную тёплую голову, как у маленькой.
— Ну, ну. Не порезалась? И почему всё ещё на вы?
Смёл в совок стеклянное крошево, высыпал в ведро. После обеда вместе поехали выбирать раскладной диван.
Когда везли его в грузовой «газели», Алефтина попросила остановиться у пятиэтажки: «Я на минутку, это мой дом». Павел Николаевич думал: за вещами. А она выбежала, прижимая ничейную подъездовскую кошечку. Маленькая тощая кошка испуганно вертела головой, и они с Алефтиной были чем-то похожи.