30
Вдруг посреди ноябрьского шквального ветра, срывающего последние листья, не дающего им падать, а бросающего к рваному небу, - так захотел и так подумал об этом своем желании - написать все одновременно, как аккорд моей жизни.
О таком ветре я прочел еще в юности в первом рассказе своего брата, который написал о воронах, сорванных ветром с пашни – по очереди. «Их сорвало косым ветром с черной пашни всех по очереди, всех», - и мы так полюбили эту запятую перед вторым словом «всех», и думали, что вдруг разгадали тайну ритма прозы, зачаровывающей читателя на мгновение, а потом еще на мгновение, а потом еще и еще… И это очарование тоже сравнивали, на этот раз с застывающим следом от реактивного самолета – он вырывается, еще живой и прозрачный, и застывает, уже видимый.
Такой ветер всегда заставлял меня думать: раз уж так неуютно на земле, то, может быть, покой и тишина есть в мыслях? Я говорил и говорил с собой, думая, что по-другому и не стоит жить, а только так – с таким бесконечным молчаливым разговором. Придумывал я его или он был мне кем-то предложен? Не знаю, как не знаю, существует ли он в другом виде, кроме этих слов и этих мыслей. Все сказанные слова звучат не просто так, а как результат, как выбор их, как стремительное оставление мест, молчаливых мест, на которых их долго удерживали.
Как люблю я их, появившихся! Люблю за появление. В их появлении смысл долгого терпения и накопления в нем силы. На их месте могла быть пустота или миллионы других слов, но есть сейчас они, незыблемые и беспрекословные. Не изменю я их, не изменю я им.
Так думал я о словах недавно, слушая Пятую симфонию Чайковского, и вся жизнь вдруг поплыла передо мной какой-то странной лентой, и вдруг отчетливо и ясно понял, что благодарен и жизни, и судьбе, и всему, что есть во мне, всем своим предкам, и родителям, и дому, и всему, что видел и чувствовал в жизни, - за то, что я – соединение моих миллиардов клеток, что я живой, что появился и живу, и буду еще жить, чтобы чувствовать эту благодарность до самого конца. А может быть, и потом. Никто не знает.
Ветер… Так унес он меня в море Лаптевых от Большого Ляховского острова на резиновой лодке, и я всю жизнь вспоминаю, что же чувствовал тогда. Испуг, страх, надежду? Есть ли слово, называющее ту пустоту чувств? Занавеска, штора, пелена, за которой – пустота. А я остался перед ней и потом стал писать на ней свои слова.
И вспоминаю сейчас их, мои слова, переписанные с той занавески в книги, люблю их за это и за то, что они сохранили жизнь до той минуты, когда должно было написаться каждое из них. Иногда думаю, что смысл каждого моего слова был только в том, чтобы продлить мою жизнь до их появления, до сказанности их или написанности.
А чувства? Разве не летят они так, как этот ветер? Не изменяются, но боятся измениться, и поэтому летят, словно убегая от изменения, разгоняются до бешеной скорости, до сгорания в атмосфере моего воображения. Ловлю их и боюсь за их изменение без моего участия. Все чувства изменчивы. Люди изменяют их. Так любили меня когда-то, потом разлюбили. Так радовались мне, потом возненавидели. А я не могу им, этим людям, объяснить, потому что не хочу ничего им объяснять, потому что изменились они, а не я. Хотя, казалось бы, должно быть наоборот, ведь это я уехал, а они – остались. И говорят мне иногда, что горек хлеб изгнанника. Я зло отвечаю: с войной стал горек хлеб для всех. Он замешен на крови. И для уехавших, и для оставшихся дома. Если б я остался, чувства мои не принадлежали бы мне, а сгорели бы вместе со мной, как сгорает дачный домик от короткого замыкания.
Вот и принес ветер злую мысль. Так же и унесет. Потому что пишет он не текст, не подробности жизни, а интонацию моего аккорда памяти, в котором общий смысл не только в сказанном, но и в пропущенном. Пауза тоже важна для ритма и смысла. Не надо много слов, не надо. Нужны лишь те, что связывают землю и небо, как эти мятущиеся листья на ветру.
И вдруг увидел я кленовый лист, который изо всех сил держался за ветку, и подумал, что так же я держался за ручку двери родного дома, уезжая навсегда. И улыбнулся про себя этому неуклюжему, неловкому, как сам когда-то был в детстве на первой осенней прогулке под таким же ветром, сравнению.
Не напишу я лучше прежних слов, не напишу. Но это и не надо. Все сказано, написано, произнесено. Пронесено ветром жизни. А сейчас остается лишь радоваться этой запятой и любить ее за повторение смысла.