Я нашёл её на грязном полу в туалете.
Голова неуклюжим ластиком застряла между ободком унитаза и твёрдой фаянсовой поверхностью, чья белизна была последним, что Маша увидела перед смертью.
Подняв ободок, прилипший кровью к затылку, я осмотрел лицо.
Последний раз я встречал её десять лет назад, когда она шла в первый класс, сжимая в тоненьких руках букет свежих фиалок. Самые красивые на первом звонке цветы яркими лепестками закружились в памяти.
Я тронул один из них — счастливая улыбка на ещё не выцветших фотографиях. Мама, папа, брат, новые одноклассники. Новая жизнь, и в глазах неугасающее сияние.
Зрачки остекленели. Весь свет из них вымыло, словно кальций из костей. Бледные щеки были испещрены чёрными полосами — слезы смешивались с тушью и сползали до подбородка. Падая на пол, они были грязными, хотя, что можно представить чище, чем слеза невинного ребенка.
Я прикрыл ей веки, словно кукле из детского сада, и мне стало жутко. Она больше не проснётся. Здесь, в туалете мерзкого ночного клуба, окончилась её маленькая жизнь.
Очередной лепесток залетел в руку и увёл к поздним воспоминаниям — меня в них уже не было. Я видел Машу только на снимках в соцсетях. Тёплая улыбка не ослепляла красотой, а по-доброму располагала к себе. Рядом вились мальчишки и девчонки. Ни на одном фото она не была одна. Окружение менялось, градус теплоты оставался тем же.
С уголка губ свисала тонкая нить мёртвой слюны вперемешку с кровью. Челюсть и нос были разбиты. Несколько зубов отсутствовало — они плавали в мутной жиже — подбородок будто треснул. Взгляд упал на расцарапанную шею, проступали сиреневые следы удушья. Фиалковые.
Кто-то разодрал ей мочки ушей — вырвал рубиновые серьги, постоянно мелькавшие на фото. Но те не могли стать поводом для жестокого убийства. Ничто не могло стать поводом.
"Сестра уже такая взрослая, ты бы видел. Просто красотка"
Я кивал её брату и улыбался. Это прозвучало около десяти часов назад, но только сейчас стало живым аккомпанементом к сцене с трупом.
"Лучше бы ты, конечно, не приезжал сюда. Город детства выглядит теперь не так, как ты помнишь, да?"
Кондиционер не работал, жёлтая лампочка мигала в ритм музыки. Меня затошнило, и я выбежал прочь из туалета, оставляя там последнее, что делало меня человеком.
“Слушай, Машка совсем на звонки не отвечает. Ты сейчас в центре? Можешь, пожалуйста, забрать её с ночного клуба?"
Я расталкивал людей на танцполе, мечтая найти выход на свежий воздух. Задохнуться в толпе малолеток, по локоть забитых партаками, было неприятной участью. Я представил как падаю на пол, а люди продолжают танцевать, втаптывая моё тело в пол. Подобно Челентано, что давил ногами виноград, мне проламывали голову берцами.
Пробравшись сквозь толпу, я увидел свет уличных фонарей, призрачной нитью проскользнувший сквозь двери рядом с охраной. Наверное, так выглядят врата рая, за которыми есть только свежая роса, чистое небо, и тишина. Надеюсь, Маша сейчас там, потому что в аду, с этой нечеловеческой духотой и убогим технодэнсом, она уже побывала. Про её последние минуты я старался не думать.
Шаг за шагом, приближался к выходу, но даже не коснулся ручки — передо мной возвысились два чёрных столба-охранника с непроницаемыми лицами.
— У нас так не принято, — заговорило первое лицо.
— Танцы строго до утра, — подтвердило второе. — Раньше выйти нельзя.
Я не стал обращать внимания на их реплики. Это было чем-то неважным. Все теперь было неважным. Толкнув дверь, и едва пройдя пару метров, я оказался вздернутым за воротник рубашки, будто нашкодивший котёнок.
— Мы ведь предупредили, — прозвучал над ухом низкий пещерный голос. — Никто не выйдет до утра.
— Но так же не бывает, — в страхе заговорил я. — Это беспредел!
— Это Чёрная весна, брат.
С этими словами меня втащили обратно и, словно мешок с увядшими могильными цветами, бросили в центр светового беспорядка с пьяной молодёжью, толкающейся под дабстеп. Танцами это назвать было сложно.
Я дышал пылью на сапогах и наблюдал логарифмы перемещающихся ног. Перед глазами проносились туфли и кроссовки, джинсы и мини-юбки. Умопомрачительный танец даже заставил кого-то ударить меня в лоб.
Я схватился за голову — сквозь пальцы потекла тёплая кровь. Она капала на пол, затекая в щели между досок. Была бы лужа — увидел бы в отражении советский диско-шар, повидавший в этом зале всякое дерьмо.
К горлу подкатила тошнота, заболел живот и вспотели ладони. Я кое-как встал на колени и посмотрел наверх, из-за чего алая струйка побежала вдоль носа к подбородку, на части разрезая лицо. Просто потолок. Просто вкус крови.
— НОЧЬ ПРОСИТ ОГНЯ! — кричал с трибуны диджей, хаотично размахивая руками и запуская ослепляющую эпилептическую подсветку.
Яростный табун подростков топтал танцпол, а я ползком поспешил убраться ближе к пустоте. Обычно, она всегда меня принимала. Вот и сейчас я захотел к ней прижаться.
Чудом дополз до барной стойки, сел на высокий стул и уронил голову на запястья.
— Милый, тебе одиноко?
Кто-то запустил руку мне в волосы. Сладкий запах духов. Приторно-сладкий, словно я запил печенье "Oreo" не молоком, а колой. Я поднял голову, и в глазах все раздвоилось. Картинка плыла, а образ рыжей красавицы не приобретал никаких очертаний.
— Я вижу как тебе плохо. — вкрадчиво говорила она. — Ты такой печальный. В твоих глазах читается смерть и страдание.
Она присела ближе, и наши ноги соприкоснулись. Нависла над ухом и прошептала:
— Могу помочь тебе забыться... Избавлю от всяких проблем.
Я чувствовал её тёплое дыхание, щеки обдало огнем, а взгляд все так же терял фокус с каждым миллиметром смещения.
— Может, угостишь меня чем-нибудь? — спросила она, не обращая внимания на мои невменозные потуги держать голову прямо. — У тебя деньги-то есть? Такая, как я, знаешь ли, недёшево обходится.
К нам подошёл бармен, похожий на злобного мима. Он смотрел вопросительно. Незнакомка смотрела страстно. А я смотрел прищурившись. Когда глубина резкости наконец настроилась, и я увидел перед собой потрясающе красивую девушку в красном платье, то, недолго думая, угрюмо процедил сквозь зубы:
— Пош-шла н-нахрен.
В её глазах на миг показался страх, который тут же сменился злобой и отвращением. Она задрала подбородок, громко хмыкнула и ушла выискивать новых жертв — подсела к тем, что не танцуют.
Столики усталого вида парней, каждый день убивающих себя на заводе, были примечательны своей стабильностью. Каждую пятницу там появлялись одни и те же люди и одна и та же водка. Они разбавляли тоску лёгкими наркотиками и дешёвым алкоголем.
Круги под глазами, пропитые лица к тридцати годам и полное отсутствие перспектив на жизнь. Как и отсутствие её смысла.
Их могла бы спасти надежда, если бы надежда не умерла. Их могла бы спасти любовь, если бы в мире существовала любовь.
Кровотечение прекратилось. Разум чуть охладился, и я решил позвонить брату Маши, а после — вызвать полицию. Достал телефон и поморщился от яркого дисплея. Ни одной палочки — сети не было, словно мы зависли в подземном бункере.
— Вам налить? — поинтересовался бармен, размахивая ножницами.
— Воды.
— Вода отсутствует. Остались только коктейли.
— Я хочу воды.
— У нас есть напиток с фирменным привкусом Чёрной весны. — бармен, видимо, по-особому фильтровал мои слова и услышал только "я хочу" — Следите за руками: чистый спирт от шаманов с Васильевского острова, вода прямо с берегов Невы, и, пока я наливаю, то нарезаю струю этими старыми ножницами, чтобы придать напитку тонкое ржавое послевкусие.
Звучало дико, но альтернатив не предвиделось.
Я коротко кивнул и отвернулся от странного зрелища. Музыка продолжала долбить стены вместе с моими барабанными перепонками. В центре скакали обдолбанные подростки, образуя плотную массу, в которою с разбегу слэмились пацаны. Рядом от основного бунта, совершенно не в ритм, дрыгались пьяные мужики, исполняя танец сломанного робота.
Взгляд уцепился за дальний вип-столик, где на коленках у большого мистера сидела та самая рыжая красотка. Её новый папочка светил серебряными часами и запонками, слушал свою даму, и улыбался. Она указала пальцем в мою сторону, и тот углядел во мне цель. Этого ещё не хватало.
Я отвернулся к стойке, где уже стояла "нарезанная" рюмка. Ножницы лежали рядом, и лезвиями касались её краёв. Бармен был доволен работой и ждал реакции.
— А что означает Чёрная весна? — спросил я, наклонившись к рюмке. Пахло спиртом вперемешку с водой из лужи.
— Весна… — мечтательно произнес он. — Весна это ведь нечто новое, да? Начало, рождение… Красивое слово.
Слово "чёрная" он пропустил. Хорошо, наверное, так жить.
— Что я почувствую, когда выпью это?
— Только хорошее. — улыбался бармен. — Только хорошее.
После этих слов, мне резко перехотелось пить. Музыка в зале стала громче, а на плечо приземлилась тяжёлая рука. Не знаю, что придавило больше, тяжесть, угрожающая сломать спину, или дешёвый безвкусный парфюм нисколько не перебивающий запах перегара.
— Давно не виделись. — сквозь музыку прорывался зычный бас.
Он присел рядом и попросил бармена:
— Нам две рюмки "Тонкого льда", — потом покосился на меня и томно добавил. — Угощаю.
Я узнал в нем бывшего одноклассника. Тот был не просто редким подонком — исключительным.
— А ты возмужал, — с издевкой произнес он. — Взглядом, конечно. Не телом.
Его лицо расплылось в едкой полуухмылке, оставляя на памяти ржавый налёт. Лучше бы я его не видел.
— Как жизнь? — спросил он, и тут же, не дожидаясь ответа, продолжил: — Мне тут дама шепнула, что ты к ней приставал, но я, конечно, не поверил.
По стойке заскользил "Тонкий лёд". Одноклассник бросил в рюмку звезду.
— Я здесь кое-что обмываю. — заявил новоиспеченный майор. — Рад, что ты присоединился.
Жажда вновь дала о себе знать, а синий холодный шот выглядел более удобоваримым, чем тот, что с ножницами. Мы молча чокнулись, и я осушил рюмку. Тело обуяли одновременно холод и пламя. Драконы и змеи.
Во рту начался пожар, и чтобы хоть как-то затушить огонь, я сделал залп Черной весны. В голову ударило сильнее, чем берцем в лоб.. Перед глазами стояло зернистое изображение, словно на плёнке. Количество кадров в секунду, что улавливал мой больной взгляд, заметно уменьшилось.
— Ничего себе, как ты умеешь. — смеялся майор, а рядом с ним смеялась и та девушка в красном. Когда именно она подошла, я так и не понял.
Замедленность происходящего помогла увидеть серьёзные кровоподтеки на кулаках у майора и новые серьги его спутницы. Рубиновые.
Наверное, после убийства Маши, ему показалось, что забрать украшения и подарить своей шлюхе это прекрасная идея. Надругался над ней, сорвал серьги, убил. А теперь сидел рядом и улыбался.
Предательская дрожь галопом прошлась по рукам и коленям. По хищному взгляду, я понял, что он знает, что я знаю. Даже хуже — он знает, что я знаю, что он знает.
— Да ладно тебе, — его улыбка стала шире. — Я понял, о чем думаешь. Та девчонка не была принцессой, чтобы ты сейчас начинал строить из себя благородного рыцаря. Я был у нее уже третьим за ночь, смекаешь? А я не терплю такого дерьма и пресекаю на корню. Разбираюсь с этой швалью так, как полагается майору, — жёстко.
Пёс или волк? Никак не мог решить для себя, на кого он больше похож. Впрочем, на кого угодно. Только не на человека.
— Хочешь поквитаться небось? Не знаю кем она тебе была, но вижу, что хочешь. Однако, так и быть, я сегодня добрый. Сможешь вернуться домой, если не будешь показываться мне до конца ночи. А если покажешься, то смотри, вдруг найду у тебя что-нибудь запрещенное?
Он вновь засмеялся так, что почти заглушил музыку. Та полностью сошла на нет. Остался только вкрадчивый голос убийцы.
— С-сатисфакция, — это было первое слово, что он от меня услышал. — Как раньше, в детстве. На камень-ножницы-бумага. Кто проиграет, тот пройдет в туалет и застрелится. Для полиции все станет предельно просто.
Он согласился не задумываясь. Такой как он просто не может проиграть. Лучший ученик в школе, лучший студент академии, а теперь и главная “надежда” этого города. Весь мир был у его ног.
— Как же удобно придумал. — сказал майор, отправляя подвыпившую подругу восвояси. Он считал предстоящую игру настоящей мужской разборкой, где не было места женщинам. — Разделаюсь с тобой так же, как и с той… Напомни, как ее звали?
Не важно. Пришла пора с этим заканчивать.
Взгляд майора был непоколебим, словно мы встретились на ковбойской дуэли, только вместо револьверов были родные пять пальцев.
— Зря ты пошёл на это, — холодно произнес он. — Ты всегда всем проигрывал.
Без промедлений мы принялись качать кулаками, приговаривая заветное заклинание, которое знал каждый мальчишка:
— Камень, ножницы, бумага…
— Цу-е-фа!
Он показал камень.
Я показал ножницы.
Но не те, что складываются из указательного и безымянного пальцев. А те, что лежали на барной стойке, и теперь ржавым лезвием вошли в шею майору. Кровь не хлестала ручьем, только взгляд его изменился с волчьи-волевого на беспомощно-собачий. Он издал странный хрип, похожий на стрекотание цикад, и пошел к танцполу, в сторону пьяных растоптанных людей.
Каким-то чудом он еще стоял на ногах, и в темноте проходил мимо обколотых подростков, мрачных мужиков с завода и женщин по скидке. Когда лед тронулся и майор упал, этого никто не заметил.
Музыка, свет, алкоголь... Совсем рядом происходят убийства, а мы продолжаем танцевать. Каждый день кто-то умирает в страшных муках, а мы продолжаем танцевать. Мы бежим, кричим, плачем и смеёмся.
И продолжаем безумный хоровод, который никак не остановить.
Автор: Александр Пудов
Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ