Григорий Иоффе
В первый класс я пошел в 1954 году. Учебники выдали в школе, главным был, конечно, «Букварь». В конце учебного года учебники сдавались обратно, а за два-три дня до 1 сентября мы получали новые — на предстоящий школьный год. Такая была практика.
Мне «Букварь», а затем «Родная речь», был интересен, как очередная книжка с картинками, поскольку читать научился еще лет в пять. Стихи Михалкова и Чуковского, сказки, кое-что я уже прочитал сам. Хуже было с чистописанием: в тетрадях, называемых прописями, надо было бесконечно повторять написанный в начале строк образец.
Таким образом, читать и писать мы учились одновременно.
Ручка была деревянная, в нее вставлялось металлическое перо. В партах были углубления с чернильницами. Перо надо было умакнуть так, чтобы донести его до тетради и не наделать по дороге к тетрадке клякс. Не помню, чтобы у меня по правописанию было когда-нибудь больше тройки, как и у большинства мальчишек. Зато какие каллиграфические шедевры выводили наши одноклассницы!
Писали сначала буквы, потом слова, совершенно не осознавая, зачем нас обрекают на такие муки. У тех, кто задумывался о смысле слов, слова откладывались в памяти. Это была основа будущей «врожденной» грамотности. Те, кто лишь автоматически повторял урок, со временем пополняли ряды учеников, которые за все семь лет изучения русского языка в школе писать грамотно так и не научатся.
Семилетка предлагала мощную языковую базу, оставалось лишь взять то, что тебе предлагают учителя. Закончив через много лет филологический факультет университета, я прикидывал: субъективно мне казалось, что мой уровень грамотности в ЛГУ был пополнен разве что процентов на 15—20 от того, что дала школа.
А далее — вдумчиво прочитанные книги и умение вслушиваться в окружающую жизнь. Ресурсы нашего языка практически не ограничены, и богат тот, кто умеет в своей речи, при письме использовать эти ресурсы максимально, не ограничиваясь мычанием на уровне да и нет, или, того хуже, словечками типа «блин», «вау», или чем-то вроде «речи» в том же духе: «а я такая, иду, такая, а он такой, блин, глаза, блин, выпучил…» В общем, вау! Эмоции зашкаливают! Я в шоке!
Еще огорчительнее, когда слышишь какие-то набившие оскомину штампы от людей, чья жизнь связана именно с ним, с языком. В последние годы в непременный оборот вошло словечко «смотрúте». Ну, ладно – малограмотные заменяют им какие-то пробелы в своем словарном запасе. Но когда на центральном канале ТВ остепенённый ведущий и его оппонент начинают почти каждую фразу со слова «смотрите»!..
А что радует? Во-первых, безграничность языка, когда ты буквально ежедневно встречаешь и запоминаешь новые слова или словосочетания, его гибкость, его способность впитывать новое и отсеивать лишнее. А изощренный русский юмор, анекдоты! Помните, из раннего Григория Горина?
– Что у вас болит? – спрашивает доктор.
– Голова, – отвечает больной.
– А почему повязка на ноге?
– Сползла…
Теперь по улицам ходит немало субъектов типа унисекс: ни мужчины, ни женщины. Как сказал бы Гоголь, чёрт знает, что такое. А моя бабушка, не подозревавшая о будущей культурно-сексуальной революции, говорила: «Ни мужик, ни баба – Терентий!» А если я, маленький, ее не слушался, она, просидевшая в сталинских лагерях по расстрельной статье 10 лет, ругалась в сердцах: «Ты кто, ты человек или милиционер?» Того, кто ее сильно обидел, бабушка называла «помощником смерти». А когда я записался в секцию легкой атлетики, она припечатала: «Всё ищешь, где полегче?»
1988 год, Чукотка, город Певек. Горбачевская перестройка в самом разгаре, и КПСС – по-прежнему наш рулевой. Фамилия первого секретаря райкома партии – Емонтаев. На Севере в те годы как бывало: завезут вдруг какого-нибудь невиданного продукта столько, что всему району за год не съесть, — и лежит он себе в магазинах, пока не протухнет или не продадут его за бесценок. Так случилось и с развесной минтаевой икрой, о которой ранее никто не слыхивал. Икру эту народ тут же и прозвал «емонтаевой»…
А вот другая история. Из теплых воспоминаний детства. И тоже — о народном словотворчестве.
На улице Марата, на которой я жил и по которой шел в школу, есть одно, весьма примечательное, здание. Этакий домик-пряник.
А в соседнем, угловом доме был гастроном, который все в нашей округе называли гидравликом. "Купил в гидравлике". "Пошел в гидравлик". Почему гидравлик? Может быть, кто-то из стариков мог ответить на этот вопрос, но мы ведь не спрашивали. Гидравлик и гидравлик.
Лишь несколько лет назад, работая над книгой «100 лет с правом переписки», первая глава которой посвящена детству на улице Марата, я вдруг вспомнил о гидравлике. Точнее – вспомнил о нём, когда решил узнать историю того самого домика-пряника. Оказалось, что лет 150 назад земельный участок в нашем квартале принадлежал выходцу из Саксонии Курту Зигелю – инженеру и предпринимателю. И в 1877 году на этом участке был открыт завод «К.Б. Зигель», фасадом которого стал тот самый домик-пряник.
Завод Зигеля выпускал оборудование для вентиляции, прачечных, подачи газа и воды. Одним словом – гидравлическое оборудование. И когда в соседнем с «пряником» доме появился продуктовый магазин (кто знает – когда?), его, в отличие от других торговых точек, прозвали гидравликом…
Подобные открытия можно делать всю жизнь. В том числе, прогуливаясь по любимому городу. Вот, допустим: памятные и мемориальные доски. Казалось бы: уж тут каждое слово, каждая деталь барельефа должны быть на месте, всё проверено-перепроверено. И вдруг: сюжет о том, как Петр I Ломоносова допрашивал.
На Каменноостровском проспекте, на здании бывшего завода, а ныне супермаркета, памятная доска. И сидит на «памятной доске» император всероссийский, срисованный с картины Николая Ге «Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе». А позади, вместо царевича, с виноватым видом, наш всероссийский Леонардо да Винчи. Что-то вроде: «Петро Первый допрашивает Михайло Ломоносова о причинах провала плана ГОЭЛРО».
А почему бы нет? Следуя логике автора текста, логике скульптора, вылепившего это полотно, логике заказчика произведения и узаконивших это художественное безобразие руководящих органов, всё в норме. При том, что Петр умер в 1725 году, а Ломоносов появился в Петербурге лишь в 1735-м, и никак не могли они встретиться здесь, на этом заводе, построенном в 1886 году.
В советские времена о таких художествах говорили: утка, лапша на уши, или развесистая клюква. Теперь говорят - фейк! Дрянь какая-то, а не слово. Но язык наш всё терпит, перемалывает. А перемелется – мука будет!
Долго можно рассказывать о газетных и прочих журналистских ошибках и опечатках. Тоже тема и смешная, и грустная. Была такая поговорка: «Слово — не воробей. Поймают — вылетишь!»
В те времена, когда вся пресса подвергалась цензуре, за неосторожное слово, за невинную опечатку можно было попасть в тюрьму или даже под расстрел. Рассказывают, бывали даже такие случаи, когда наборщик в статье о Сталине делал ошибку в слове «главнокомандующий»: пропускал всего-то одну буковку — Л. Корректор не заметил своим замыленным глазом, и так дальше, по цепочке, до главного редактора, никто на заметил. Расправа была жестокой.
Но что там говорить о прошлом! Сегодня ошибки чуть ли не в каждой газетной строке. А что выдают дикторы на радио и ТВ! Включаю солидную всероссийскую радиостанцию, где постоянно ратуют за чистоту языка. Идет дикторский текст (это даже не прямое включение корреспондента, которому, в конце концов, простится оговорка): «Сегодня президент вручил в Кремле правительственные награды…»
А речь идёт об орденах и медалях. Что это, генетическая память? У людей, родившихся через много лет после смерти тов. Сталина! В те годы говорили именно так, потому что правительство, конкретные личности решали всё и за всех.
Государство, а уж тем более народ, были нижними ступенями общественной лестницы. И тогда намеренно говорили «правительственные», имея в виду «государственные». Но сегодня, когда самая высокая правительственная награда — Почетная грамота правительства РФ? Это что? Пережиток, предрассудок, невежество? А может быть, опять — желание угодить кому-то там, наверху?
Говорят: язык — что дышло, куда повернешь — туда и вышло. Иногда можно так повернуть!
«Ума нема – беда неловка», говаривала бабушка. Это уже из вывезенного с Кубани, где она прожила десять лет. Левая часть понятна. А вот дальше, что из этого «ума нема» следует? «Неловка» – от «ловкий» или от «ловить»? Перевод на украинский ничего не проясняет. И что? Ума нет — беда не страшна? Или: нет ума — беда сплошная? Если вспоминать интонацию, с которой это говорилось, получается: ну, дурак и дурак, чего с него взять? Неожиданный эффект дала попытка перевода на английский: «Ума нет — нет проблем». У них там за что ни возьмись – все отлично, no problem!
Учите, друзья, русский язык! Великий и могучий.
И не забывайте, что слова «вау» в языке нашем нет. Или есть? Ну, разве что в составе незабываемого словечка «ваучер».
«Да чтоб его рóзарвало!» Тоже из бабушкиного.