Во день мороза смерть стучала: У Серпуховского начала Бояре, созвав люд сначала, Вели кого-то в казнь. Досель Москва таких не знала А в книгах свя́тых презирала: Теперь же, хоть и величава, Не сделает ничто. Ведь видела столица: с света Тащили мальчика раздета, И было б хоть четверто лето, Да нет уж и того. В чем обвинили те ребенка, Ивана марьина, Ворёнка? Сказал бы кто чего. Покорна Душа людей царю. Петлю груба рука надела, Вцепившись в хрупко детско тело, А мать, сидя в плену, ревела, Пророчила Москве: «Романовых, коль скорбь не съела, Проклятьем наделяю смело: Потомков их, да не за дело, Сыра земля вберет!» Никто не знал, что через лета В доме Ипатьева, уж спето, Лексей младой, не зная света, Замкнет проклятый круг.