Стоял пасмурный день. Сентябрь. В такую пору хорошо приезжать на Кольский полуостров хотя бы для того, чтобы зацепиться глазом за еле уловимую, неровную линию горизонта. Мутные волокнистые облака разматываются над скальной поверхностью земли. Многие мои одноклассники покинули эти места. А мне не хотелось, да и сейчас не хочется. Дима, Леха живут в Питере. Животы огромные, жены праздничные, детки. Гнездятся в теперь в бетонных коробках на Парнасе. Не говорю, что это плохо. Сам остался, может быть, из-за того, что... Может быть...
Грохочет ветер, врывается в распахнутое окно кабинета русского языка и литературы.
На трубе качается тело Зинаиды Васильевны. Коричневое платье ее обувается лёгкими воздушными накатами. Из крана течет вполсилы холодная вода.
Карьера молодого педагога набирала оборот. Свой закуток с полками, на них беспорядочно громоздились тетради, журналы. Отдельный стол, стаканчик для карандашей. И шикарный вид из окна.
Наша съемочная группа приехала до сотрудников милиции. Редактору Павлу Петрову позвонила Галина. Они были в самых близких отношениях. Дело, скорее всего, шло к свадьбе. Он весь покрасневшей влетел в комнату, где отдыхали корреспонденты и операторы. "Ребята. В школе труп. Молодуха повесилась".
Когда я пришел в кабинет, тело Зиночки уже положили на пол, накрыли ветошью. Чем-то она мне напомнила "Утопленницу" Перова. Не картину, что висит повыше, а именно эскиз, убранный под стекло.
Как я потом узнал тряпье принес трудовик - Владимир Иванович. Он плакал и трясся. Как обычно в спортивном костюме с цветными полосами. Он кивнул мне, стал растирать медвежьей лапищей помятое лицо. Подошёл вплотную. "Мне нужно сказать тебе кое-что. Выйдем?".
Мы вышли. Детей отпустили пораньше. Уборщица мыла пол.
"Займи мне тыщу, подыхаю", - сказал мне трудовик. Он крепко держал меня за руку". В глазах его носился нагловатый сквозняк.
Я нырнул в кабинет, ничего не ответил. Галина, та, что нас вызвала через жениха, ревела. Кажется, читала молитву. Растирала сырую ладонь о парту. Она верующая, в храм каждое воскресенье ходит. Как-то она мне сказала, что когда я умру, она за меня будет молиться. Странная.
Из-под ветоши торчали кончики кроссовок. Она любила легкую обувь. Я же таскал ее башмаки и ботиночки до дома. Однажды ее мама стала кричать на весь двор. "Я тебе говорила, чтобы он тебя больше не провожал. Зина, я тебе сколько раз говорила". Ее мама недолюбливала меня за то, что... Долгая история... Как-нибудь в другой раз.
Полицейские нас выпроводили из кабинета. Стали фотографировать, зашипела доисторическая вспышка. Внесли особой величины носилки. Я стал записывать стендап. Это такая речевка, которую произносит журналист в кадре.
"Страшная новость буквально сковала жизнь нашего города. На рабочем месте покончила с собой Зинаида Тамарцева - молодой педагог"
Оператор Коля скривил лицо. "Давай еще раз, в кадре старуха. Мамаша, уйдите в сторону!" - Коля нервно водил напряженной кистью левой руки. Та, кого он собирался выдворить из кадра, подошла совсем близко к нашей съемочной группе. Встала рядом со мной. "Я директор, кто вам дал разрешение снимать?!". Могла начаться ненужная перепалка, но в кабинете, перекрытым красной лентой (зачем они здесь нужны?) раздался истошный вопль. Директриса ринулась внутрь комнаты, полной вызревающей скорби и траурной суеты.
"Шокирующая новость, можно сказать, выбила из колеи привычную жизнь школы номер 3. У нас же одна школа, номер не нужно говорить, Коль? Этим утром в своем кабинете покончила с собой молодая педагог. Нет... Учительница... Педагогиня же не скажешь?" Коля щедро заржал, но вовремя перешел на деликатный сип.