Жила на свете одна фамилия деревенская. Табуреткины их звали. В большой избе они проживали - аж пятистенной.
Во главе семейства стоял Сила Силыч Табуреткин с супругой - Лыбедью Путятишной. И жили с ними пятеро их разлюбезных сыновей. А при сынах - жены и детишки мал мала меньше. А еще тетка Хвеврония и дядья вдовые с ними гнездились. И с чьей стороны дядья эти объявились - уж и не припомнить никому. Ходят, ложку мимо рта не проносят - и пусть их, хрычей старых.
И племянники внучатые, сестры троюродные, и зятья, снохи, девери, невесть откуда взявшиеся, и прочие приживалы в избе еще обитали. Было этих Табуреткиных столько в хате, что и плюнуть негде.
Сплоченно жили - будто были они единым кулаком с пальцами. Сила Силыч веничек из под печи, бывало, достанет - и давай прутья по одному ломать. Показывал силу общины родственной.
А в один прекрасный момент сын их младший, Прокопий, волосешки пятерней на лоб зачесал, да и объявил вдруг.
- Батюшка и матушка, - Прокопий объявил, - простите меня, негодника и аспида на вашей груди. Но желаю я в города съехать. И жить своей личной головой. Опостылело мне на задних ролях быть. Вечно мне все говорят: “Проша - охвостье, Проша - поскребыш". Как сами-то думаете, не надоело мне подхвостьем этим прозываться? На себя-то примените кличку.
- Издревле охвостьями младшаков звали, - Сила Силыч в седую бороду прокашлялся, - и никто в города эти холерные не бежал. Так и жили все сыны в одном гнездовище. Стерегли старость родительскую. Догляд совершали. И хозяйство тянули на могутных плечах. А ты чего, охвостье, кочевряжишься? Подумаешь-к, обозвали его. Шось тут нечисто дело. Рассказывай истину, охвостье наш Прокопий. Кто тебя с панталыку на самом деле сбивает? Кто в города чумные эти тащит?
- Небось, - Лыбедь Путятишна губы поджимает, - Лукея туточки воду мутит. Небось, она на тебя, Проня, давление имеет. И всякие уложения домостройные попирает. А ну, признавайся. Попирает? Когда учил ее последний раз? Или все цацкаешься? А пойду Лукею за косы драть. Или снохам да тетке Хвевронье драть укажу. Они уж с радостию приказ исполнят. Этих сношек я собственноручно сынам своим разлюбезным отбирала. Из почтенных и работящих семейств. И ко мне оне с полным уважением трепещут. А Лукею, напомните-ка, какой черт к нам в фамилию занес?
- Дык, вы, матушка, - Прокопий ответ держит, - сами мне ее и подыскали. Из каких-то своих экономических соображений.
- А, - Лыбедь Путятишна по лбу себя стукнула, - и точно. Кровь с молоком она была, Лукея-то. Здоровая будто жеребица. И все ее с караваями у нас в дому тогда восприняли. Наконец-то, подумали сродственники, будет над кем измываться безнаказанно. Будет кому указивки давать и грязную работу спихивать. Ура, сношеньки все радовались, дедовщина. А особенно Анисья песни пела от довольства - она ранее младшей сношкой по рангу числилась. И тоже в город бежать мечтала.
- Так я и подозревал, - Сила Силыч захмурился, - что все беды от баб. Все бунты бабьи от баб и случаются.
- Лукея, - Прокопий кочевряжится, - на Петербурх поглядеть мечтает. К фабричной жизни припасть. На “Красный треугольник” курс уверенно держит. А надоело ей тумаки сносить и бесправным членом существовать. Свою копейку зашибать хочет. Покосы да скот ей уже поперек горловины. И мне, соответственно, тоже они надоемши.
И уехали Прокопий с Лукеей в город. Хоть и не получили родительского благословения. Хоть и рыдала Анисья во след им безудержно.
И стала Лукея женщиной эмансипированной. И Прокопий тоже в пролетарии вступил. Позже-то Лукея с комиссаром одним спуталась, конечно. Не простила темного своего прошлого супругу. Но это уже совсем другая история была.