Новая жизнь 3
На следующий день погода выдалась такая же немилосердно жаркая. Солнце припекало во всю силу уже с самого утра. Раным-рано крестьяне отправились в поле, а Милад, казалось, спешил больше всех. Но не работалось ему, и коса из рук валилась, стоило только подумать о том, что может он вскоре вновь увидеть Верею. Все мысли его шальные возвращались лишь во вчерашний полдень, когда она явилась к нему. И если бы он только мог заставить время идти быстрее. Есения трудилась неподалеку, и изредка он бросал на нее взбудораженные взгляды. Та отвечала ему улыбкой, и это бодрило юношу. Но что если все, что было вчера все-таки, лишь привиделось ему? И кто знает, обрела ли Верея в самом деле покой…
Секунды складывались в минуты, а те плавно перетекали в часы. И когда солнце распалилось до такой степени, что кроме, как о спасении от него никто и мечтать не мог, тогда и наступил полдень. Мужики побросали работу, а следом за ними и женщины. Все обыденно устремились к трапезе, и только Милад вновь задержался в поле. Сегодня Яромира не было на покосе, а значит, и некому было сказать ему, чтобы не кликал на себя беду во второй раз. Юноша выпрямился, расправив плечи, затекшие от тяжелого труда. Он пригляделся и заметил, что Есения, как и просил, осталась и не ушла вместе со всеми отдыхать. Сердце его разом затрепетало отрадой и волнением. Девушка неспешно подошла к нему, ступая по скошенной траве, держа в руках небольшой кувшин уже теплого сыта. Сегодня Есения показалась ему еще краше. Голова ее была аккуратно покрыта платком, а длинное льняное платье облегало широкие бедра. Милад на мгновение так залюбовался ею, что едва не позабыл о том, зачем упросил ее остаться с ним. Она, стесненно улыбнувшись, подала ему напиток и проговорила:
— Как жарко ныне… Вчера не так было.
— Да, пожалуй, самый знойный день за весь страдник выдался, — и Милад, утолив жажду, отвел глаза. И вдруг так ему нехорошо сталось от раздумья, каково сейчас Есении будет, ежели она и правда Верею увидит. Для него это было несусветным чудом, а для нее?.. Промелькнула даже предательская мысль о том, чтобы поскорее отослать ее с поля и одному перед погибшей возлюбленной слово держать. Вздрогнул он, когда девушка к нему по имени обратилась:
— Милад… А почто ты призвал меня остаться с тобой? — было видно, что ради него она готова была претерпеть любую непогоду, даже самую неимоверную жару. На лбу у нее блестели капельки пота, а дыхание было частым.
— Да я… Хотел я… — он никак не мог высказать ей правду. Но решился уж если сразу так всю. — Помнишь ли ты Верею? Невесту мою…
И Милад заметил, как взгляд Есении будто остыл, сделался таким неприветливым и тоскливым.
— Помню, — она не знала, что именно хотел сказать он ей, но если собрался об умершей разговоры вести, не по душе ей это было.
— Дело в том, что она вчера… — и тут Милад не договорил, и дыхание у него так и перехватило.
Все повторилось. Яркий свет разлился по полю, как белая скатерть.
Накрыл он с головой стоявших юношу и девушку, обволакивая слепящим маревом. И воздуха стало будто меньше, словно не им они дышали, а палящими лучами, проникавшими во все тело сразу. Есения вздрогнула и испуганно начала озираться:
— Милад! Что это творится?! Что делается?
Но он не ответил ей, во все глаза уставившись в самый центр заливавшего света. Девушке стало так страшно, что она подалась к юноше навстречу и перехватила за руку, крепко стиснув пальцы. Откуда все это сияние? Она уже почти ничего не видала перед собой, но подняла лицо на Милада и заметила, как тот, не отрывая взгляда, смотрит куда-то за ее спину. Есения резко обернулась, и крик застыл в ее горле. На них надвигалась девушка… Она невесомо плыла по воздуху, как лодочка по воде. И как только та приблизилась, несчастная чуть опять не закричала. Она узнала ее. Это была Верея. Их взгляды встретились, и до того жутко стало Есении. Но Милад выступил из-за ее спины и протянул руки призрачной фигуре своей бывшей возлюбленной:
— Вот он я! Явился, как ты повелела… И новую забаву свою привел.
Есении почудилось, как будто хмель в ее голове играет, так ей плохо сделалось. О чем он бает? Зачем вообще с блазнем разговоры ведет? По спине у нее бежали мурашки, а ноги тряслись, подкашиваясь от страха. И тут Верея ступила к ней ближе, и бедная девица от ужаса чуть замертво не упала.
— Вижу, любый мой… Вижу. Что привел ты ко мне свою милушку, — и она вскинула голубые глаза, пронзив острым взглядом встревоженное лицо Милада.
— И что же, сокол мой ясный… люба она тебе больше, чем я?
— Зачем ты говоришь так? Ты… ты же сама молила, чтобы показался я тебе с нею, чтобы…
— Я молила тебя?! — голос Вереи вдруг сделался такой лютый и громкий, что у юноши сердце в пятки ушло. Она подлетела к нему ближе, раскинув руки в стороны, как крылья, заслонила собой все свечение, источая его сама. И заговорила вновь, вот только слова ее теперь кололи его больнее жала. — Быстро же ты забыл меня, дроля мой. Скоро же ты новую суложь сыскать себе собрался. А я одна здесь нудилась без вечного сна и покоя, а ты…
Милад ничего не понимал. За что она вдруг на него осерчала? Почему такой недоброй сделалась? Ведь сама не далече, чем вчера просила его о том, чтобы Есению он за собой привел, а теперь попреком грозит. А обещала этого не делать!
— Да что я не так сотворил? Я веление твое исполнил, милая моя, я же для тебя одной…
— Милая твоя?! — и тут Верея резко облетела его и встала за спиной на смерть перепуганной горемычной Есении. И Миладу показалось, что красота его покойной лады уже не такая дивная была, как прежде. Глаза ее горели злым огнем, а кожа стянулась на худом, будто черепе лице. Та склонилась к Есении и прошипела, точно аспида. — А она же кто тогда? Кто она для тебя, коли я твоя дроля?
И тут от ужаса Есения не выдержалась и кинулась к Миладу, а он раскрыл руки, поймав в объятия.
— Что это делается, Милад? Откуда она взялась здесь? Мне страшно!
— Не пугайся, не дрожи. Я растолкую тебе все…
Завидев это, зашипела Верея пуще прежнего. Но юноша перекрикнул ее в негодовании:
— Не пойму я, что не так мы сделали! Что я не так сделал тебе?
Адский жар мешал живым дышать, но полуденица этим не страдала. Завлекла обманом она несчастных в свои сети, и отпускать не собиралась. Столько времени мучилась она, летая по полю бестелесным призраком, места не находивши. И хотелось ей узнать, тоскует ли по ней ее милый. На ложь она не поскупилась, одурманила его, заставила приказ свой исполнить. Но теперь увидела его подлинное нутро! Забыл он ее, и думать не думал! Новой жизни захотел! А ей на веки вечные полуденной девой по полю скитаться?!
И сжала Верея тонкие пальцы в кулаки, а истинная сущность ее наружу полезла. Вмиг вся красота ее растворилась, словно поджаренная на солнце. Алебастровая кожа высохла и стала похожа на сброшенную змеиную шкуру, глазные яблоки ввалились, образовав пугающую черноту. Руки ее отощали до плетей тонких, а грудь впала, выпятив вперед сгнившие ребра. Одежда на ней тоже истлела, от дивных волос не осталось и половины, торчали прелые патлы во все стороны, а острые когти на пальцах заточились. Открыла полуденица рот с частыми острыми зубами, а оттуда показался длинный скользкий язык, коим заворочала она, еле произнеся:
— Как скоро ты забыл обо мне… Как быстро примирился… Теперича не отпущу… Не выпущу, как ты меня вчера отпускать не хотел!
Завидев такое чудище, в какое Верея превратилась, Есения не сдержалась и закричала от страха. Все творившееся было для нее помешательством, от какого и избавиться никак не могла. Вернулась Миладова былая возлюбленная, чтобы сгубить ее! А он намеренно привел ее на эту погибель. У юноши самого язык отнялся, как только вместо невиданной красоты Вереи предстала перед ним настоящая уродиха. Но он лишь крепче прижал к себе Есению, дабы защитить от зла возможного. И как бы страшно ему ни было, набравшись смелости, молвил:
— Что с тобой? Нынче ты такой жестокой сделалась? Возвращайся тогда туда, откуда пришла! А нас не тронь! Не моя ты лада… Не моя ты Верея!
От этих слов полуденицу так скрутило, словно еще раз ей грудь серпом рассекли. Завизжала она так оглушительно и звонко, что пленники ее в ужасе уши ладонями закрыли. Подлетела она к ним, с собою принеся им невыносимого жара. Готова была она разорвать этих изменников острыми когтями, как мякоть хлебную.
— Ах уж не твоя?! Что ж Милад, сам ты выбрал недолю свою. Возвращайся про́клятым в мир людской! Не найдешь ты себе покоя ни днем, ни ночью! А Есения твоя… — из ее впалых черных глазниц полился зловещий кровавый свет. — Со мной останется!
— Нет! — решительно ответил Милад на посланные ему проклятия. Отодвинул он Есению за спину, прикрыв широкой грудью. — Со мной что хочешь делай, а ее не тронь!
Девушка позади него всхлипнула, а из глаз ее полились слезы. Поняла она, кем стала сгубленная в поле Верея. И уразумела так же, что не выбраться им с Миладом из ее рабства. Полуденица же проворно вскинула вперед тощую руку, что удлинилась едва ли не в целую сажень, и схватила юношу цепкими пальцами за шею. Сила у нее была недюжинная, ибо, как пушинку подняла она от земли Милада. Когти впились ему в кожу, вскрывая ее ранами, из которых тут же засочилась алая кровь. Наклонила Верея к нему свое страшное лицо, а болтающимся языком чуть ли не по губам заскользила:
— Не в твоей власти супротивиться мне, сокол мой ясный. Да захочу, я вас обоих полевику скитаться оставлю! А то и вовсе… погублю без следа. Погублю… — и полуденица лишь сильнее сдавила его горло, отчего Милад стал задыхаться. Он вцепился в ее руку, норовя заставить ослабить хватку, но ничего и поделать с ее мощью не мог. Лицо его стало пунцовым, а глаза налились кровью, совсем как та, что капала ему на рубаху. Ноги у него болтались в воздухе, пытался он из стороны в сторону раскачиваться, чтобы задеть ими проклятую демоницу, да не мог. Силы покидали его, взор поволокой туманился. Так и сгинет он, видимо, в жутких лапах чудища полевого.
Но вдруг Есения кинулась к ним, что было мочи ударила проклятую полуденицу, что Милада жизни лишала, по руке. Верея лишь на миг отвлеклась, осклабившись от злобы еще больше, но хватки не смягчила.
— Пусти его, окаянная! Не тронь живого, покуда самой тебе на том свете места нет!
— За него вступиться вздумала? Что ж… Будь по-твоему! — Верея хитро зашептала. — Станцуешь со мной танец полуденный, и коли перепляшешь меня, отпущу я… твоего суженого.
Милад постарался что-то прохрипеть, но Есения его не услышала. Знала она, что нельзя с полуденицами плясы устраивать. Поверье водилось, ежели победит злобный дух, навсегда к себе проигравшего в рабство получит. А ежели нет, то должен отпустить, да златыми монетами и богатством одарить. Но не верила девушка в щедрость треклятой гадины. Только вот раздумывать было некогда, с каждой секундой жизнь из Милада утекала. И кротко кивнула она, с дрожью молвив:
— Я согласна!
Верея протяжно выдохнула, но в стоне ее послышалось как будто облегчение. Но затем она торжествующе ощерилась, показав острые зубы, и разжала пальцы. Юноша рухнул наземь, задыхаясь, и жадно стал глотать раскаленный горячий воздух. Полуденица же подлетела к напуганной Есении и жадно заулыбалась:
— Пляши! Танцуй, покамест ноги не стопчешь! Да останавливаться не смей!
И едва только девушка оторвала ноги от земли, как демоница ликующе раскинула плети рук в стороны и завертелась сама. Да так быстро и резво, что у Есении голова пошла кругом. По лицу несчастной струился пот и слезы, а Верея все скорее набирала обороты. Она превратилась в крутящийся вихрь из скошенной травы, цветов и пыли. Окутала полуденица девицу, точно коконом, что та не то чтобы двигаться, дышать не могла. И раздался зловещий хохот над полем, да такой громкий, что у Милада внутри все заледенело, несмотря на адскую жару. Он поднял голову, в ужасе вытаращив глаза на то, что творилось подле него. Есении было почти не видно, она крутилась в пылающем урагане, в который превратилась Верея. Юноша закричал, попробовав встать на ноги. Горло его саднило так, словно выпил он раскаленного железа. Язык не слушался, но кроме одного имени ему и кричать было нечего:
— Есе-е-ни-и-я! — он рванулся вперед, падая и поднимаясь. Жгучий ветер дул ему в лицо, но Милад не мог бросить ни в чем не повинную девушку на такую погибель. Уши у него заложило, а в рот забилась трава и земля, летевшая от полуденицы во все стороны. Но он сделал последнее усилие, протянув руку в самую гущу бури. Ничего не видел уже перед собой, и пальцы его понапрасну хватали воздух, силясь нащупать Есению. И тогда закричал Милад сызнова:
— А, ну… отпусти ее… брыдлая… бесовка! Не… не люба ты мне больше! Уб-убирайся!
И в этот же самый миг удалось ему схватить Есению за руку. Дернул он, что было силы ее к себе, выхватив из полуденного плена. От неожиданности того, что ему это удалось, юноша пошатнулся и вместе с девушкой повалился на землю. Та упала ему на грудь, будто бездыханная, и… в это мгновение все кругом враз стихло. Милад зажмурился, тяжело дыша, а во рту у него, волосах и повсюду была набита пыль да трава. Совсем ослабел он так, что не мог даже подняться. А Есения по-прежнему, точно неживая, лежала на его груди, и юношу накрыло новой волной страха. Тогда он все-таки резко сел, отплевываясь от травы, и лихорадочно огляделся. Не видать ли где было Вереи проклятой? Но та сгинула, а все сотворившееся словно было дурманом. Не узрев опасности, он сжал девушку за плечи и встряхнул:
— Сеня… Есения?.. Очнись, эй… пробудись, прошу! — Милад приложил ухо к ее груди, в испуге прислушавшись, бьется ли ее сердце. Померещилось ему, что да… И тут же показалось, что нет. Еще сильнее затряс он ее, не замечая, как сияющее марево уже растворилось, будто бы его и не было. До слуха донеслись людские голоса, но Милад беспомощно взирал на неподвижную Есению, готовый реветь белугой от того, что сгубил он жизнь ее молодую, отдав полуденице проклятой. Не сберег.
— Что опять у тебя стряслось, Милад? Чего ты тут… — чей-то голос оборвался на полуслове, ахнув при виде открывшегося зрелища.
Юноша горько посмотрел на народ, взволнованно стекающийся к нему, но даже лиц разобрать не смог. Слезы застили его глаза, а руки дрожали. Какая-то баба всполошено завопила:
— Убивец! Ох, почто ты Есеньку сгубил, ирод!
Как вдруг! Нежданно Есения глубоко вздохнула полной грудью, протяжно простонав, и открыла глаза. Шумный ропот пронесся среди крестьян, а Милад и вовсе сам забыл, как дышать. Жива! От радости он прижал ее к себе крепко, а сердце в груди так и рванулось:
— Живая! Ты живая, милаша моя! — и высказать он не мог, какой груз с него свалился, точно скалу на плечах держал. И никому поведать они бы не могли о том, что случилось в поле, ибо никто бы не поверил. Теперь никогда боле он в полдень работать не станет! А Верея пусть навсегда упокоится там, где ей самое место было. Не обращая внимания на удивленную и ничего не понимавшую толпу, Милад отстранил от себя девушку, в лицо ее раскрасневшееся глядя:
— Не простил бы себе, если и ты меня бы покинула…
И улыбкой ответила ему Есения, а он и насмотреться не мог. Глаза ее только стали будто бы не такие, как прежде, но окрыленный тем, что жива она была, ничего юноша не заметил. Ответила она ему и нежно дотронулась ладонью до щеки:
— Живая я… Теперь навеки вечные я с тобой, дроля мой… — и смотрела Есения так, как будто давно видеть его не видела. Дышала так жадно, словно век прошел для нее без воздуха.
И отчего-то от слов ее этих холодок пробежался по спине у Милада. Но не обратил он на это внимания, поколе отрада сердце затапливала. Как и не заметил он того, что глаза Есении вместо темно-карих стали вдруг небесно-голубого, лазурного цвета. Не заметил никто, и того, что когда, спустя время, зашагали они в деревню, обернулась девушка куда-то позади себя и лукаво улыбнулась полю, будто простившись с ним навсегда. А в глазах ее небесных мелькнул лукавый торжествующий блеск.