Прамудья Ананта Тур, Не каждый день ярмарка

1

На самом деле, полученное мной письмо не было бы таким огорчительным, если бы ещё раньше я сам не отправил другое письмо, содержание которого было так неприятно читать. Вот то письмо, которое я получил:

Блора, 17 декабря 1949 года

Мой любимый сынок!

В этом мире нет большей радости, чем радость отца от того, что вернулся его старший сын: гордость и честь отца, сын которого был какое-то время отделён от суетного общества и отчуждён от привычного человеческого образа жизни.

Сынок!

Я могу представить себе тоску в твоей душе, могу представить твои страдания в тесной камере, потому как и сам испытал их во время восстания P.*, длившегося две недели, когда я сидел в трёх тюрьмах. С того времени по сей день я каждую ночь взывал к Господу, молясь о безопасности и счастье всей семьи из поколения в поколение. Да простятся все грехи нашей семьи.

Да, это было начало письма, которое я получил спустя две недели после выхода из тюрьмы. То гневное письмо, которое я отправил, и данный ответ, что я получил, вызвали у меня слёзы, и я дал себе обещание: следить за тем, что говорю.

Я и предполагать не мог, что мой отец тоже попал в плен к коммунистам. А через полгода пришло ещё одно письмо с Блоры: на этот раз не от отца, а от дяди.

Если можешь, вернись на два-четыре дня на Блору. Твой отец болен. Сначала у него были малярия и кашель. Затем к ним прибавился ещё и геморрой. И, в конце концов, выяснилось, что у него туберкулёз. Твой отец сейчас находится в больнице. Его четыре раза рвало кровью.

Прочитав сначала эту весть, я был поражён. В груди моей ощущалось стеснение. За ним последовала паника. В моём сознании возник сначала отец. Затем – деньги. Откуда я возьму деньги на проезд? Это заставило меня бродить по Джакарте в поисках друзей, у которых можно было занять.

В те дни стояла жара. Десятки тысяч машин опрыскивали потные тела пылью. Пыль та состояла из смеси самых разных веществ: сухих соплей, конского навоза, обрывков автомобильных покрышек и покрышек велосипедов, а возможно также и моего собственного велосипеда, который только недавно скользил по дорогам, по которым я шёл сейчас. И эта всевозможная пыль прилипала к телу вместе с потом, словно клей. Это даже заставило меня слегка выругаться в сердцах. Да, вот если бы у меня была машина – просто предположим, что была бы, – всего этого могло бы и не случиться. Тогда я подумал, что те люди, у которых есть машина, доставляют множество хлопот тем, у которых её нет. И даже не осознают этого.

Через какое-то время после захода солнца мне удалось-таки взять в долг. Если бы мой хороший друг не мог одолжить денег, сказав: «Ты можешь пока взять их», то положение моё было определённо сложнее. То гневное письмо, что я послал ранее, легло мне на грудь тяжким бременем вины. И чтобы от всего этого избавиться, мне надлежало поехать и встретиться с отцом, который был болен. Это подсказывало мне сердце.

* P здесь имеется в виду PESINDO – Pemuda Sosialis Indonesia – левое вооружённое движение Социалистической молодёжи Индонезии, которое объединило свои силы с PKI – Partai Komunis Indonesia – Коммунистической партией Индонезии в тот период. (Здесь и далее примечания выполнены переводчиком).

Между мраком и последними угасающими лучами солнца на алом западе мой велосипед скользил по небольшой дорожке, пролегавшей перед дворцом. Сам дворец весь купался в электрическом свете. Кто его знает, сколько там жглось тысяч ватт? Мне это неизвестно. По моим подсчётам, электричество жгли во дворце не менее, чем на пять киловатт. Если же и этого было недостаточно, то стоило кому-то там поднять трубку, и во дворец поступало ещё больше энергии.

Президент и впрямь практичный человек – не ровня тем, кто изо дня в день борется на обочине дороги за своё существование. Если ты не президент, не министр какой-нибудь, и тебе нужно дополнительное электричество – на тридцать или даже пятьдесят ватт больше – тебе нужно осмелиться дать взятку – рупий так двести или триста. А это уже не практично. И если людям из дворца понадобится отправиться в пункт А или Б, то всё уже готово и в их распоряжении: самолёт, машина, сигареты и деньги. Мне же, чтобы добраться до Блоры, нужно сначала заехать в Джакарту и получить денег в долг. Такая жизнь и впрямь совсем не практична.

Если ты станешь президентом, а твоя мать заболеет, или заболеет, предположим, твой отец или ещё кто-то из твоих близких, то ты уже завтра или послезавтра сможешь приехать навестить их. Однако если ты всего-навсего мелкая сошка, местный чиновник, чьего жалованья и хватает только на то, чтобы продолжать дышать и не умереть, то тебе даже отпуск – и тот сложно попросить, ибо все те мелкие чины, что стоят над тобой, ощущают свою значимость каждый раз, когда могут в чём-то отказать своим подчинённым.

Всё это вызывало у меня одну только досаду. Да, демократия и впрямь красивая система. Ты можешь стать президентом и можешь выбрать ту работу, что тебе по сердцу. У тебя те же права, что и у других. И именно благодаря демократии тебе нет нужды преклоняться или склонять голову перед президентом, министром или другими высокими чинами. По правде говоря, это один из триумфов демократии. Тебе позволено делать всё, что захочется, при условии, что это будет в рамках закона. Однако если у тебя нет денег, то ты окажешься парализованным и не в состоянии двигаться. В демократической стране ты можешь купить любой товар, что тебе нравится. Если денег нет – ты просто смотришь на него. Это тоже своего рода триумф демократии.

Всё это наполняло мои мысли, пока я крутил педали, держа в кармане одолженные деньги. Да, одолжение денег в долг тоже есть добродетель или даже акт человечности в трудные времена. Долги! Президенты! Министры! Важные чиновники! И болезни! Автомобили! Пот и пыль от конского навоза! – в сердце моём стоял крик.

2

Рано утром по рельсам со станции Гамбир отошёл первый поезд. От высокого земляного холма красного цвета, который я всегда видел во времена японцев, когда так же, как и сейчас, ездил в Блору, ныне осталась лишь четвертинка – остальное смыли дожди. Что-то было выкопано, что-то – смыто дождевой водой. Внезапно я вздрогнул, увидев насыпь из красной земли на станции Джатинегара. А не так же разве жизнь человеческую ежедневно выкапывают, разрывают и смывают, как тот красноземельный холм?

В то утро тонкий туман всё ещё застилал мой взор. Я отодвинул лицо подальше от окна, – чтобы не видеть тот холм. В голову мне пришла мысль об отце. Разве жизнь отца не была точно так же выкопана, разрыта и сметена? Так как у меня была жена, и она сидела рядом со мной, я бросил на неё взгляд и сказал:

- Мы не проведём вместе медовый месяц. Мы навестим больного.

Послышалось шипение и грохот поезда, который начал трогаться, и потому я не расслышал, что она ответила. Я видел только, как дёрнулся её рот. И я снова сказал:

- Завтра в двенадцать мы прибудем в Блору.

Я заметил, как она кивнула, и снова кинул взгляд из окна поезда. Дымка утреннего тумана всё больше редела. Затем в окне показался Клендер. Обломки броневиков и грузовиков валялись на полях и на обочине дороги – английское оружие, выведенное из строя корпусом молодёжных отрядов*, также выведенных из строя собственными лидерами. И внезапно я вспомнил молодёжный отряд, что так сильно оттесняли иностранные войска силой своей артиллерии, что те даже смогли переправиться через реку Чакунг.

Затем поезд прибыл в Чакунг. У меня с этой деревушкой было связано множество воспоминаний. Чакунг находилась в окружении плантаций каучука, где один за другим то молодёжные отряды, то затем иностранные войска попадали в окружение.

Я затянулся сигаретой. И холод утра вместе с холодным ветром стали уже не так заметны. Опустевшие рисовые поля и те, что были готовы к уборке урожая, по очереди сменяли друг друга за окном. Прежде когда-то голландцы с лёгких одномоторных самолётов то и дело забрасывали крестьян на этих полях ручными гранатами. Иногда такой вот самолёт садился прямо посреди убранного поля, и лётчики воровали местных деревенских коз. Да, я всё это вспомнил сейчас. В зарослях травы полегли некоторые товарищи, защищавшие железнодорожные линии. Поезда разбивались, а их кровь заливала ту вечно зеленеющую траву.

- Во сколько мы доберёмся до Семаранга? – спросила моя жена.

- В четыре.

И воспоминания снова вернулись ко мне.

Кранджи, Тамбунг, Чикаранг – цепь укреплений до начала первых военных действий. А поезд меж тем продолжал мчаться в своём темпе. И вдруг я вспомнил то дядино письмо: его рвало кровью четыре раза! Воспоминания мои прекратились и зависли на слове «кровь». Затем я вспомнил продолжение письма: нет больше надежды, что твой отец поправится. Ты же можешь вернуться домой, не так ли? Конечно, ты можешь вернуться.

По всему моему телу пробежала дрожь, словно я сам был болен малярией. И все военные сцены тут же вылетели из головы. Я представил себе отца.

* Молодёжные отряды – Pasukan Pemuda (индонез.) – Отряды молодых бойцов-идеалистов, многие из которых стали партизанами и яростно боролись за независимость Индонезии от Нидерландов.

- Давай не будем задерживаться на Блоре слишком долго, – сказала мне жена.

Я посмотрел на неё и почувствовал, как на лбу у меня выступили морщины. Я коротко ответил:

- Посмотрим сначала, как будут обстоять дела.

На мгновение воспоминания об отце исчезли.

- Скорее всего, мне придётся вернуться домой одной, если задержимся надолго.

Я был раздосадован и поглядел на неё. Ещё до помолвки глаза её казались мне очень красивыми. Но теперь эта красота исчезла. Её глаза были похожи на глаза всех других людей, которые меня не интересуют. Я ответил на её взгляд. Может быть, мои плохо видящие глаза – а такими они были с детства – также больше не интересовали её? Я сказал:

- Это решать тебе.

Я перестал смотреть на неё и кинул взгляд в окно.

Мы подъехали к Лемах-Абангу. Мгновенные воспоминания о былых временах подействовали на меня успокаивающе. Былые времена – четыре года назад! Голландцы без предупреждения обрушились на нашу оборону с трёх направлений восемью или десятью гаубицами. Их количество могли подсчитать бывшие голландские артиллеристы ещё до войны. Люди запаниковали. Они помчались к рисовым полям. Я до сих пор помню то время; я кричал, раскинув руки:

- Не бегите! Ложитесь!

Но их было слишком много, они были слишком смущены и слишком испуганы, и не слышали мой голос. Потом я распластался на животе под большим деревом и увидел, как один, два, три, четыре, пять снарядов вылетели из большой пушки и попадали, взрываясь вокруг толп бегущих людей. Кровь. Жертвы. Трупы.

Мои воспоминания перешли от крови, жертв и трупов к письму, дяде и отцу. Я вздохнул. Сердце моё было тронуто. Я остро чувствовал это. И моя семья тоже состояла из существ, что умели остро чувствовать. Я крепко зажмурил глаза, чтобы не видеть район Лемах-Абанга. Однако остатки тех воспоминаний остались. Необычайный побочный эффект голландской бомбардировки: четыре овцы погибли прямо перед своим загоном. И страшное зрелище: старая беременная овца с устремлёнными в небо глазами, умерла, упираясь головой в опору стойки, стоя двумя задними ногами на земле, простерев колени, тогда как передние всё ещё стояли прямо.

Когда я немного потряс тело той овцы, она рухнула на землю, бездыханная, совсем не шевелясь. Действительно, она была мертва. Один товарищ сказал мне тогда:

- Да зарежь ты эту овцу и всё.

Я посмотрел в ее открытые, бледные глаза. Грудь мою сотрясала дрожь. Я бросился домой. Образ овцы, созерцающей небо, всё это время так и стоял в моей голове целых три дня. Овца! Мои воспоминания вращались вокруг неё. Та овца вдруг стала человеком. И человек тот – мой отец.

Я застонал и почувствовал дрожь в груди.

- В чём дело? – спросила жена.

- Наверное, простудился,– ответил я.

- Надень свою куртку.

И я вновь надел куртку, которую снял после того, как разместил свой багаж на полке в Гамбире.

Тогда, когда я сделал это, мне было слишком жарко. И ощущение жара усугублялось давлением из-за страха, что нам не достанется свободных мест.

Она застегнула пуговицы.

- Ты действительно легко можешь подхватить простуду, – добавила жена.

Теперь я представил себе могилу – последнее место человека в этом мире. Но иногда людям не достаётся места даже в чреве земли. Да, иногда так бывает. Моряки, солдаты в военное время, – зачастую они не получают своего окончательного пристанища.

И я представил: а что, если бы это был мой отец?

Я вздрогнул. Глаза мои наполнились влагой. Но слёз не было. Ах, мне не хотелось прокручивать эти образы в своём воображении, закричал я про себя. Вместо этого я подумал: вот бы мне выиграть в лотерею! Красивая мечта. Но эта мечта заканчивалась всё той же прежней мыслью: в конце концов, человек умирает. Умирает, да. Болеет, и умирает. Мои мысли вернулись к отцу. И я снова вздохнул.

- Будем надеться, что дядя слишком поторопился с письмом, – сказала жена. – И будем также надеться, что состояние твоего отца не такое плохое, как он описал.

Я снова поглядел в её глаза, которые больше не привлекали меня. На этот раз она опустила голову и поправила растрёпанные ветром волосы.

- Надеюсь, – сказал я и снова бросил взгляд в окно.

Каучуковые плантации мелькали друг за другом.

Те маленькие городки, через которые я проезжал раньше, снова попадались на моём пути. И множество воспоминаний, как горьких, так и радостных, произвольно вторгались в мою голову. И тогда я понял: иногда человек бессилен против собственных воспоминаний. Я улыбнулся, осознав это. Да, иногда человек не осознаёт свою силу и заглушает своё сознание. Я снова улыбнулся.

- Который сейчас час, мас*? – спросила меня жена.

Я перевёл на неё глаза. И снова взгляд мой упал на прежде прекрасные глаза, которые теперь больше не притягивали меня. Всего лишь на миг. Затем я перевёл взгляд на наручные часы и ответил:

- Уже почти девять.

- Может быть, телеграмма уже отправлена?

- Надеюсь, — сказал я и снова устремил взгляд в окно.

Только сейчас в мыслях моих возникла телеграмма.

Может быть, одна эта телеграмма, которая будет завтра доставлена отцу вместе с приездом моей жены, подействует на отца как лекарство? На самом деле эта надежда уже не была первоначальной. Вчера вечером один мой друг сказал мне:

- Ты давно в заключении – два с половиной года! И за это время, конечно, твой отец соскучился по вам обоим, ожидая твоего возвращения. Да и не только это. Он очень беспокоился о тебе самом, о твоём положении, и это и побудило меня отправить телеграмму, точнее, велеть отправить её. Возможно, твой приезд мог бы стать для него действенным лекарством.

Мысли, подобные этой, внезапно исчезли, когда я посмотрел на село посреди рисовых полей, покрытых зарослями бамбука и деревьев. Я очень хорошо знал, как обстоят дела в этом небольшом селе. Раньше оно

* Мас – обращение, употребляемое в основном по отношению к мужьям, старшим братьям, которое является распространенной формой обращения на Центральной и Восточной Яве.

находилось под контролем бандитов. Однажды я со своей ротой был там в дозоре и составил большой доклад. Но мой доклад застрял у кого-то в шкафу. Зато я подружился с симпатичной девушкой. Поскольку село принадлежало землевладельцу, я сделал для себя такой вывод: она, должно быть, полукровка. Но мне было всё равно.

Её отец пообещал мне: если ты женишься на моей дочери, тебе не нужно будет работать. Рисовых полей у меня достаточно. И ты можешь взять себе половину моих рисовых полей. И я был в замешательстве, услышав это предложение.

В то время бедность царила повсюду, в том числе я и сам был бедным, и я задумался об этом. Да, в те дни на лице моём была постоянная улыбка из-за этого обещания. Но патруль не мог оставаться там дольше, чем на одну ночь и один день. И наша рота вернулась на базу.

Впоследствии я отправился туда снова. Но та красавица была похищена членами банды. И я вернулся с сожалением, но в то же время с радостным чувством, потому что попытка заложить себя у меня не удалась. Но красота той женщины и её судьба продолжала преследовать меня в мыслях. Я говорил себе так: сейчас она комфортно живёт с тем бандитом, что увёл её. У неё уже должен быть ребёнок или даже двое. Её тело окутано шелками и украшено золотыми и бриллиантовыми украшениями.

Поезд шёл быстро. И деревня исчезла из виду и из воспоминаний.

Я кашлянул.

- Ты слишком близко сел к окну, — сказала жена.

И мы поменялись местами. Я затянул воротник своей куртки на шее, лёг обратно, закрыл глаза. Попытался заснуть. Но спокойный сон не находил на меня. Поезд заполнили новые пассажиры. Так что я снова открыл глаза.

Прибыв в район, который только что освободился от угроз и актов террора Darul Islam*, мы увидели куски телеграфных проводов, тянувшихся повсюду: некоторые были оборваны, часть тянулась из наклонённых столбов и валялась на земле.

- Ох, у телеграммы нет шанса дойти, – сказал я.

- Да. Телеграмма теперь никогда не дойдёт, – подтвердила жена.

Поезд продолжал идти и идти. Вот и Семаранг.

Мы остановились на ночь в отеле. Отель был неимоверно грязным. Но мы смогли хотя бы вдоволь отдохнуть.

* Darul Islam была фанатичной террористической мусульманской организацией, которая действовала в нескольких местах в Центральной и Западной Яве после обретения страной независимости и не была окончательно подавлена вплоть до 1962 года.

3

Мы отправились на вокзал ещё до рассвета и встали в очередь, чтобы купить билеты. И поезд шёл вдоль берега Яванского моря. Иногда наш поезд мчался наперегонки с машинами, и мы с досадой наблюдали за зрелищем. Пыль, поднимаемая машинами, смешанная с разного рода экскрементами – лошадиными и человеческими, а также соплями и слюной, тучами поднималась и оседала на нашей коже. Иногда нам попадались маленькие дети, что кричали, протягивая в нашу сторону свои шапки – занимались попрошайничеством. И подобные вещи продолжалось с тех пор, как впервые открылась железнодорожная линия, и поезд мчался по рельсам. Когда люди выбрасывали им остатки еды, они дрались за неё. Но не это главное, надо сказать.

А поезд всё шёл и шёл. Когда он добрался до Рембанга, он начал поворачивать на юг и шёл через тиковые леса и рисовые поля. Чем больше мы подъезжали к городу, где я родился, тем яснее я представлял себе его узкие улочки, бедных жителей и отца.

Иногда в поле зрения появлялись убегающие олени, испугавшиеся грохота поезда. Они бежали в кусты, почти что скрестив передние и задние ноги и согнув животы так, что те раздувались кверху. Кондуктор, пробивавший билеты, был всё тем же, что и раньше, когда я был ещё ребёнком и часто ездил в Рембанг, чтобы побывать на берегу моря, когда наступали каникулы. Но кондуктор был уже стар и не узнавал меня. Он не обращал внимания на людей в поезде. Единственное, что он замечал, были билеты. Я взглянул на жену и сказал:

- Посмотри, какой красивый лес!

Ничего не говоря, моя жена наклонила голову, чтобы выглянуть в окно, а затем вновь втянула голову и положила на уголок сиденья. Я тоже посмотрел на красоту леса: когда то я и сам туда ходил как скаут, и ещё когда совершал паломничество к могиле Раден Адженг Картини*. Наш поезд прямо сейчас проходил мимо неё. Внезапно перед моими глазами предстал овраг. И я неожиданно воскликнул:

- Посмотри на этот овраг! Какой глубокий!

Я взглянул на жену. Она вскинула веки. Потом её веки опустились и вновь закрыли глаза.

Я вздохнул. Мне так хотелось познакомить её с красотой моего родного края с его оврагами и лесами, наполненными оленями и обезьянами. Да, мне так этого хотелось.

Наш поезд прошёл через станции и пункты остановки, от которых остались только пол, печи для обжига извести и груды тикового дерева. И всё это навеяло мне воспоминания о моём детстве, когда я часто ездил в лес и из него на своём велосипеде. Да, прекрасная пора – детство. ‌ И теперь я воспевал его красоту в своих воспоминаниях.

Когда поезд въехал в городскую черту Блоры, я заметил площадь и остатки построек, стоящих на ней. И вдруг мне пришла в голову мысль: это война разрушила те здания. Из любопытства я высунул голову и продолжал смотреть. Внезапно у меня вырвалось:

- Будем надеяться, что телеграмма всё-таки дошла. И будем надеяться, что кто-нибудь на вокзале всё же встретит нас. Моя жена открыла глаза. И когда мы поглядели друг на друга, я сказал:

- Вот мы и прибыли в Блору.

Она начала паковать багаж. Я тоже. Затем поезд остановился на станции Блора. Я повернул назад голову.

* Раден Адженг Картини была яванской дворянкой (1879-1904), которая выступала за женскую эмансипацию в Индонезии, создавая учебные заведения для девочек. Национальный праздник в её честь отмечается в Индонезии 21 апреля каждого года. Тур написал двухтомную биографию под названием «Зовите меня просто Картини» в 1962 году.

Но мои глаза не остановились ни на ком, кто, как я надеялся, придёт встретить нас. Да, действительно, телеграмма так и не дошла. Мы забрали с собой багаж. Повозка-докар, которая повезла нас в дом, который я покинул когда-то, шла ровным неспешным ходом, как в былые времена. Извозчик то и дело подгонял кнутом и словами свою лошадь – просто по привычке.

Вдоль дороги стояло много разрушенных зданий. От здания PIT*, которое было гордостью жителей городка Блоры, остались только бетонные колонны, нагромождённые как подушки и валики. Я сделал глубокий вздох. Сороковая годовщина правления королевы Вильгельмины всё ещё оставалась без изменений. Но прежняя красота исчезла.

И столб теперь был окрашен в розовый цвет. И я не понимал, почему. Может быть, это красные войска покрасили его, когда заняли наш город. И когда наша повозка остановилась перед домом, который я так давно покинул, мои младшие братья и сёстры радостно кричали:

- Мас приехал! Мас приехал!

Но они не хотели подойти поближе, а держались на расстоянии – еще не подросли. Возможно, они просто стеснялись, потому что теперь я был женат, и моя жена в этот момент стояла рядом со мной. Я действительно этого не знал. Только другие, уже повзрослевшие братья и сёстры и помогли мне донести вещи.

Когда я вошёл в дом, ударился головой о притолоку крыши. И тут меня поразило, каким же я стал теперь высоким. Когда я покидал этот дом, эта балка крыши всё ещё располагалась высоко над моей головой.

* PIT— Почта, Телеграф и Телефон, т. е. здание Главпочтамта.

4

Мы сидели в передней гостиной. Мои младшие братья и сёстры, которые ещё не были взрослыми и казались нерешительными, словно маленькие домашние питомцы, теперь стали подсаживаться ближе. Мы много болтали о Джакарте, о Семаранге, об автомобилях. Беседа — это одно из нескучных, но приятных занятий, которая обычно продолжается и продолжается. И тогда я спросил:

- Как здоровье отца?

Все замолчали. И не было ни одной пары глаз, которая бы встретилась бы с моими. Разговор, который длился так долго, и который было так приятно вести, сразу же прекратился, сменившись на серьёзную атмосферу. И я снова спросил:

- Как здоровье отца?

И моя вторая сестра, родившаяся третьей после меня, ответила медленно и осторожно:

- Мы получили таблетки и одеяла, которые ты прислал для отца. Я также получила твой почтовый перевод и использовала его, чтобы купить молоко и яйца, как ты просил.

Мы с женой слушали молча. Она продолжала:

- Я также получила с почты рубашку для отца. Одеяла, рубашку и таблетки я уже отвезла в больницу. Но отец сказал, чтобы я просто отвезла всё это обратно домой. И поэтому я привезла их домой.

Я вздрогнул и спросил:

- А таблетки?

- Одну таблетку он принял.

Я почувствовал некоторую радость и облегчение.

- А молоко и яйца? — спросил я снова.

- Отец их не любит. «Я сыт по горло яйцами и молоком», — так он сказал.

Я ничего не мог ответить на это и посмотрел на жену. Но выражение её лица не дало мне ответа. Я бросил взгляд во двор дома, где заметил апельсиновое дерево, которое давным-давно посадил отец. Дерево засохло, и теперь было почти мертво.

- Как здоровье отца? – повторил я свой вопрос. Но та моя сестра не ответила. Её глаза стали красными и влажными.

- Почему ты не отвечаешь? — сказал я, испугавшись.

- Вчера и позавчера отец только улыбался, много улыбался. Но только что…

Она молчала. Я не заставлял ее продолжать то, что она начала, и тоже замолчал. Мы довольно долго сидели, склонив головы.

Даже самый младший ребенок, который осмелился задавать вопросы, не сказал ни слова. Была только половина двенадцатого. И звук готовки на кухне был слышен отчётливо. И тогда моя сестра продолжала голосом, всё ещё медленно, неясно и осторожно:

- …А сегодня утром... отец уже больше не улыбался. – Голос её стал таким тихим, так что я его почти его не слышал.

Продолжать она не стала.

- И что сказал доктор? – спросил я.

- Доктор ничего нам не сказал. Здесь есть только один врач. Даже лекарств не хватает.

И тогда мой второй брат, получивший, как оказалось, отпуск от своего командира, сказал:

- Я уже спрашивал доктора о здоровье отца. Он сказал: «Я знаю, чем болен ваш отец».

- И это всё, что он сказал? – спросил я.

- Да, это всё – тогда меня попросили уйти.

Снова в воздухе почувствовалась атмосфера серьёзности. Каждый терялся в своих чувствах и мыслях. Незаметно для меня моя вторая сестра повернула разговор в новое русло. Она сказала, что третья моя сестра, та, что чуть старше неё, которая уже вышла замуж, в данный момент находится в Блоре. И я быстро спросил:

- Где она сейчас?

Её рука указала на дверь комнаты. И все взгляды последовали в том направлении, в котором она указывала. И я представил себе лицо моей сестры — она похудела. Я знал, что она нездорова. Но мои губы произнесли:

- Попроси её выйти.

Моя сестра подошла и осторожно открыла дверь комнаты. Все смотрели на неё. Она исчезла в комнате. Потом вернулась с красными глазами. Полуплача, она сказала:

- Мбак* всё ещё спит.

И мы стали болтать о других вещах. Но вскоре в моём воображении снова возникла больная сестра. Именно из-за неё я послал письмо отцу — то язвительное письмо, в котором спрашивал, почему он позволил ей заболеть. Но в то время я всё ещё находился в тюрьме. И отец ответил мне так:

Да, сын мой, за пятьдесят шесть лет своей жизни я узнал, что человеческие усилия и выбор очень ограничены. Я бы не позволил твоей сестре заболеть, если бы имел хоть какую-то власть над судьбой человека. Она заразилась, когда попала в окружение красных войск в районе болот, где свирепствует малярия. А может быть, ты и сами понимаешь, как обстоят дело с лекарствами в зоне боевых действий, особенно если ты не солдат.

Этот его ответ растопил в груди моей гнев. И я услышал вопрос: «Не ошибся ли я, послав это резкое письмо?» И ответ пришел сам собой:

Да, ты был неправ. И из-за этого ответа я до сих пор чувствовал свою вину, потому что так и не повидался с отцом. Но непрерывный поток разговоров унёс все неприятные воспоминания. Я видел, как шестеро братьев и сестер, собравшихся вокруг нас — меня и моей жены — начали высвобождаться из атмосферы серьёзности. Но меня по-прежнему одолевали гнетущие мысли и воспоминания. Целый час мы разговаривали. Я видел это по своим часам. А потом я посмотрел на самую младшую сестру и медленно сказал:

- Иди, взгляни на старшую сестру, может быть, она уже проснулась.

Он встала и подошла прямо к двери, откуда крикнула своим ещё детским голосом:

* Мбак — женский эквивалент обращения Мас, который используется при упоминании старших сестёр.

- Мбак, мбак, мас приехал!

И исчезла внутри комнаты.

Никто не обратил на неё внимания, возобновив разговор. А потом моя младшая сестра вышла из комнаты, и разговор стих. Она подошла ко мне, прошептав:

- Мбак плачет.

Я сделал глубокий вдох. Немедленно встал и прошёл в комнату. Там, на железной кровати без всякой москитной сетки, наполовину покрытой тканью, растянулась под одеялом моя сестра. Она прикрывала глаза рукой. Я убрал её руку и увидел пару глаз, смотрящих на меня. Глаза её были красными, полными слёз. Я обнял её. Она плакала, и я тоже заплакал. Сквозь слёзы я услышал собственный голос:

- Почему ты такая худая?

Она всё больше сдерживала плач. И тогда я сделал то же самое.

- Я давно больна, мас, — услышал я её срывающийся голос.

- Ты была у врача? — спросил я тоже срывающимся голосом.

- Я ходила ко врачу, но всё осталось по-прежнему, – произнесла она отрывисто.

- Может быть, было бы лучше, если бы ты поехала в большой город. Там много специалистов, — ответил я таким же прерывистым голосом.

Но в ответ мне слышались только рыдания.

- У тебя был ребёнок, сестрёнка?

- Да, мас.

- Где он?

Мой плач утих. Но рыдания сестры усилились.

Она ответила пустым голосом:

- Его больше нет, мас. Его больше нет...

Она отдёрнула руку, которую я держал, и снова закрыла свои глаза. Я вынул свой носовой платок и вытер поток её слёз.

- Что ты имеешь в виду – больше нет? – спросил я.

- Ребёнок родился шестимесячным. Он заплакал только один раз. Я слышала, как он плачет. Но бог затем забрал его обратно к себе.

Я снова заплакал. Она тоже заплакала. Я больше ничего не слышал, кроме бури, что бушевала в моей груди. И то, что я видел перед собой, были лишь измождённое тело, край одеяла, матрас, лишь наполовину прикрывавший кровать, и железные и бамбуковые прутья кровати, перекрещенные друг с другом рядом с матрасом.

- Ты ещё молода, дорогая моя, и есть надежда, что у тебя ещё будут дети, — сказал я, чтобы подбодрить её. — Где твой муж?

- На подготовке в Семаранге, мас.

Наш плач в комнате стих и наконец прекратился. Я поправил её одеяло, поцеловал её в щеку и сказал:

- Иди спать.

Она убрала руку с глаз. Теперь она успокоилась. Медленно прикрыла веки. Я ещё раз поцеловал её в щеку, которая когда-то была пухлой, но теперь увяла. Затем я вышел из комнаты.

5

Единственный транспорт, которым может пользоваться большинство людей в нашем маленьком городке, — это запряжённая пони повозка. Больница находилась в двух километрах от нашего дома. Итак, в тот день мы отправились в повозке в больницу. Нас было четверо: я, жена, моя вторая сестра и младший брат. В больнице было тихо. А пациенты из благотворительной палаты сидели снаружи на веранде, искали у себя вшей в волосах, болтали или дремали в своей палате. Палата номер тринадцать — это палата моего отца.

Мы медленно вошли. Скрип двери заставил отца повернуться в нашу сторону. Я видел улыбку отца — улыбку человека, который доволен своей земной жизнью. Мы с женой прошли вперёд, и подошли к кровати. Внезапно я увидел, как улыбка его исчезла. И глаза отца остановились на моём лице.

Потом я услышал его голос, практически беззвучный:

- Ты!

Я подошёл ближе к его кровати. Теперь глаза отца были закрыты. Синие круги окружали веки. Затем я увидел слёзы, собирающиеся в его пустых глазах. Они так и стояли в уголках его глаз, не вытекая. И ещё я видел, как шевелятся губы отца. Я знал: отец плакал, и этот его плач был бессильным. Я посмотрел в окно, в сторону морга, сделал несколько долгих глубоких вдохов, один за другим. Затем быстро взял отца за руку. И увидел его тело, когда-то такое крепкое, а теперь казавшееся тонким, как деревянная доска. Я заметил, как отец открыл глаза. Осторожно, чувствуя боль, он поднял руку, теперь превратившуюся в кость, обтянутую кожей. Он погладил меня по волосам. Я услышал его голос, низкий, невнятный, пустой и лишённый силы:

- Когда ты приехал?

- В двенадцать часов дня, отец.

- Быстро. Ты прилетел на самолёте?

- На поезде, отец.

Отец больше ничего не сказал. Он закрыл потускневшие глаза. Я встал и отпустил его руку. И видел, как отец пытался контролировать своё дыхание. И ещё я видел, что дыхание беспрерывно колебалось в его груди. Оно начиналось и шло из его живота, и живот постоянно поднимался и опускался. Временами, когда отец был охвачен волнением, его желудок сотрясался от такого напряжённого дыхания. И я заметил также, что волосы отца, которые ещё пять лет назад были чёрными, теперь поседели. И усы, и бакенбарды на щеках, и борода, чёрная с проседью, придавали впалому лицу отца грязный вид.

- А это ваша невестка, отец, — снова заговорил я.

И снова отец открыл глаза, увидел женщину, которая уже шесть месяцев была моей женой.

- Подойди-ка сюда, — слабо сказал отец.

И моя жена подошла поближе и поклонилась. В этот момент я почувствовал необычайную гордость за то, что она была готова поклониться перед моим отцом. И отец погладил её по волосам. Своим невнятным, пустым, низким и бессильным голосом он благословил ее:

- Благословляю, да, благословляю тебя. Благословляю.

Отец снова закрыл глаза. Внезапно его охватил сильный кашель. И он отвернулся к стене. Когда ему немного полегчало от кашля, я услышал, как он сказал:

- Не подходи слишком близко.

И мы снова отошли назад. Снова у него начался приступ кашля. И тело его, выглядевшее тонким, как деревянная дощечка, терзалось от кашля, а мы все смотрели и смотрели с неконтролируемой дрожью в сердце. Буря кашля наконец ослабла и утихла Отец вытер рот, мокрый от слюны и мокроты, которые раздражали его кожу. Он потянулся к плевательнице, стоявшей на стуле, и плюнул в её. А когда положил обратно на стул ту плевательницу, мы увидели, что его слюна была красной. Да, то была тёмно-красная кровь! Но мы молчали, как будто между нами уже давно установилось взаимопонимание. Я услышал, как моя жена прошептала:

- Спроси отца, как он себя чувствует.

И я как попугай выдавил из своего рта:

- Как вы себя чувствуете, отец?

- Всё так же, сынок. Но твои таблетки избавили меня от неприятного запаха изо рта.

Я видел, как отец улыбнулся, как будто благодарил меня за то, что я прислал таблетки.

- Что вы думаете о том, чтобы переехать в санаторий? – спросил я.

Но отец снова закрыл глаза. Я видел, как он слабо покачал головой. Его голос донёсся словно откуда-то издалека:

- Ох, это невозможно сейчас, сынок.

Мы молчали. Но каждый из нас знал, что творится в голове другого.

- Хотите одеколона, отец?

- Было бы неплохо, если бы он был.

Я попросил сестру пойти и купить одеколона.

- А рыбьего жира не хотите, отец?

Его глаза открылись. Он улыбнулся. Потом показались его зубы и дёсны – такие же розовые, как и прежде. Его голос донёсся издалека.

- Если я выпью рыбьего жира, он подействует как слабительное.

Сейчас я заплакал теперь, потому что понял то, что никогда не будет высказано словами. То и дело до нас долетали звуки шагов посетителей, которые приходили навестить свои семьи: они с грохотом ввалились в палату. Мой отец смотрел, как я плачу. Но чуть позже его глаза снова затуманились. Я теряю отца, подсказывало мне сердце. И хотя после встречи с ним я уже не чувствовал себя виноватым, но рыбий жир… Я теряю отца! Сквозь слёзы я мог видеть стакан молока, который был ещё полон, связку нетронутых бананов, еду, сваленную на тарелку, и плевательницу, на четверть заполненную слюной и слизью вместе с кровью. Я теряю отца. Я оглянулся и увидел глазами, затуманенными слезами, глаза моего отца, подчёркнутые синими кругами. Они были закрыты. Только тогда я вытер глаза. Затем на мгновение стало очень тихо.

Внезапно губы отца шевельнулись. Я услышал его голос, идущий прямо из горла, низкий, далёкий, неясный и бессильный:

- Они не причинили тебе вреда в тюрьме, сынок?

Глаза отца оставались закрытыми. И я ответил, что нет. Я мог различить улыбку на его лице: луч счастья пробежал по нему.

Жена подошла к кровати и ласково спросила:

- Не хотите ли что-нибудь поесть, отец?

Отец открыл глаза и повернул голову, чтобы посмотреть на белый больничный стол и на тарелку, на которой всё ещё лежал рис. Мы расслышали:

- О! – он улыбался. – Кто может съесть такой крупный кусок мяса?

И мы посмотрели на мясо, выложенное поверх риса, размером с кончик мизинца. Я склонил голову. Улыбка отца исчезла.

- Что бы вы хотели съесть? — снова спросила моя жена.

- О…, — его улыбка снова блеснула на лице, — я ничего не хочу есть.

Его глаза медленно закрылись. Выражение лица было спокойным.

Когда моя сестра вернулась с одеколоном, жена тут же смочила им одну из рук отца и положила её ему на грудь. Отец снова открыл глаза и с благодарностью сказал:

- Как освежает!

Он повернулся всем телом к нам, и его правая рука что-то пощупала под подушкой. Затем он достал из-под неё карманные часы.

- Сейчас половина шестого. Как быстро пролетел день.

Я посмотрел на свои наручные часы, и стрелки на них показывали половину седьмого. Снаружи начало темнеть. И моя сестра, которая пришла вместе с нами, прошептала:

- Если отец смотрит на часы, значит, нам пора уходить.

Я посмотрел в лицо сестре. Но она была серьёзна. А отец наблюдал за всеми нами из своей постели.

- Отец, уже поздно, – сказал я. – Простите нас, мы, пожалуй, пойдём.

Отец улыбнулся и кивнул головой.

- Отец, простите нас, – сказала моя жена.

- Отец, простите нас, – вторила ей моя сестра.

Отец снова улыбнулся. Но мой младший брат вышел из дверей раньше нас. Мы слегка поклонились из почтения к отцу и покинули палату номер тринадцать. Уже будучи снаружи, я позвал брата и сказал ему:

- Ты должен попросить у отца прощения.

Он вернулся в больничную палату. И когда вышел снова, я увидел, что он плачет, пытаясь унять слёзы. Глаза его были красными.

- Почему ты плачешь? – спросил я.

Но он не ответил. Мы долго ждали, когда подъедет конная повозка. И пока ждали его перед больницей, брат продолжал плакать.

- Почему ты плачешь? – спросил снова я.

Но он не ответил. Долго ещё мы ждали, пока не подъехала конная повозка. И пока мы ждали перед больницей, брат продолжал плакать.

- Почему он плачет? — спросил я сестру.

- Он всегда плачет, когда возвращается домой из больницы.

И больше я ничего не спрашивал.

6

В тот вечер мой брат всё ещё плакал — даже три часа спустя. Когда мы все собрались в передней гостиной и беседовали, он остался один в задней комнате. Несколько раз я звал его, но он не приходил, продолжая плакать. Четыре раза я просил его старшую сестру привести его в гостиную, но он отказывался идти.

Из передней гостиной я видел, как он открыл школьные учебники, всё ещё плача. И читал он тоже плача. И писал плача. Я медленно встал со своего места и подошёл к нему. Он изучал географию, но также продолжал плакать. И плача, заучивал наизусть названия различных мест в Азии.

- Почему ты продолжаешь плакать?

Он тотчас же закрыл свои книги. Ответить? Нет! Говорить он не хотел и продолжал плакать. Я обнял его и поцеловал в мокрую щёку. Знаю, брат мой, знаю: ты плачешь по отцу, который болен. И изо рта у меня вырвалось:

- Ты поел?

Он только покачал головой и вытер слёзы о мои колени.

- Ты ведь придёшь, будем спать вместе, как раньше, да?

- Нет.

- Пойдём и сядем в передней гостиной с остальными.

- Нет.

Я спустил его с колен, и он убежал, всё ещё плача. Он исчез в своей комнате. И больше не появлялся. С того места, где я сидел, всё, что я мог слышать, были его всхлипывания, которые то нарастали, то спадали, как бы пытаясь позвать что-то, что нельзя было позвать человеческим голосом. Медленно я вернулся в переднюю гостиную и продолжил говорить о Джакарте, Семаранге, об автомобилях и об их многочисленных угонщиках в Джакарте. Потом пришли мой дядя с женой. А так как в нашем селе-кампунге было принято, что дети не участвуют в разговоре взрослых, они вышли из передней и пошли заниматься уроками в заднюю комнату. И как обычно по случаю встречи, знаменующей конец долгой разлуки, я услышал:

- Как дела?

Я поприветствовал их в ответ, представил им свою жену. Разговор возобновился. Каждый из нас спрашивал и отвечал по очереди. Кофе заполнял паузы.

- Похоже, твоему отцу уже ничем нельзя помочь.

Я следил за губами дяди, и его голос продолжал:

- Может быть, стоит обратиться за помощью к дукуну*?

Я внимательно посмотрел ему в глаза. И его глаза серьёзно взглянули на меня. Я расслышал:

- Я сам только два раза был в больнице. Не потому, что не хочу. Мне не хватает духа. От того тела, что было

* Дукун – народный лекарь, которому доступны различные магические силы, в том числе и предвидение, которое ему часто приписывают. Обычная практика обращаться к дукуну распространена как среди образованных, так и среди неграмотных, если кто-то болен, или что-то потеряно, или по другим подобным причинам.

таким крепким, теперь остались одни кости, да кожа. Громкий голос этого спорщика теперь стал бессильным. Те глаза, которые всегда заставляли других склонять головы, больше не светятся. Нет.. Нет.. У меня не хватает духу видеть их.

Я склонил голову. Его голос как бы подчёркивал одну мысль: отец умирает. Я отпил кофе и немного откашлялся.

- Я не знаю. Не понимаю, – воскликнул я.

- Да, я тоже не понимаю. И не знаю. И я тоже смущен.

Перед глазами моими встала чёрная ночь, да, на самом деле чёрная.

- Ты уже был в больнице?

- Только сегодня днём.

- Как твой отец?

- Я не понимаю. Я не знаю, – воскликнул я в ответ слабым, почти беззвучным голосом.

- Может быть, твой отец слишком долго скучал по тебе. Как насчет того, чтобы остаться подле него в больнице? И если бы ты хотел писать, ты мог бы писать там.

Я в недоумении почесал затылок и очень медленно произнёс:

- По правде говоря, я не могу смотреть на отца в том состоянии, в каком он сейчас. Я не могу этого вынести. У меня не хватает духу.

Мы все пятеро pазом замолчали.

- Как он ест? — вдруг спросил мой дядя. И мой второй брат грустно ответил:

- Хуже, чем вчера или позавчера.

- Будем надеяться, что твой приезд принесёт ему облегчение в этой болезни.

- Будем надеяться, — взмолились мы.

Но в его голосе уверенности не чувствовалось. И я чувствовал, что он и сам не верит в то, что говорит. Мы снова замолчали. И в мыслях всех встал образ отцовского тела, вялого и неподвижного, лежащего на больничной койке, как деревяшка. И мы услышали его кашель, идущий изнутри, слабый, почти бессильный, глухой и отрывистый. И я тоже услышал:

- О,… мне ничего есть не хочется.

- Завтра поищем дукуна. – Дядя посмотрел на меня. И я кивнул. Вместе мы потягивали кофе, который был ещё тёплым. Наш разговор перетёк в обычную болтовню. И снова зашёл о Джакарте, Семаранге и угонщиках автомобилей. Вдруг он спросил:

- Где ты сейчас работаешь?

- В Balai Pustaka *, — но я отработал там всего три дня, когда отправился сюда.

*Balai Pustaka — официальное государственное издательство, изначально созданное голландцами под названием Volkslectuur.

- Что сказал твой начальник? – спросил он.

- Что сказал мой начальник? У него нет никаких прав ни на мои слова, ни на меня лично.

Разговор снова затих. Мы вернулись к кофе.

- Меня беспокоит не это, — сказал я, — а последствия этого, – продолжил я несколько медленнее.

- Да, — сказал дядя. Я не знал, сказал он это «да» сознательно или нет. Я заметил, как он рассеянно смотрит на мою кофейную чашку. Он тоже был в замешательстве. Мне послышалось, как он глубоко вздохнул и посмотрел на меня. Он сказал:

- И какие у тебя теперь планы?

- Я не знаю. Не понимаю. Я слишком запутался.

И я взглянул на жену. Она созерцала темноту через открытую дверь. Затем я посмотрел на тётю. Она рассматривала фотографию на стене при свете керосиновой лампы на столе.

Я вздохнул. Ночь сгущалась.

7

Я встал в девять утра. Только после того, как я умылся, у меня появилась возможность осмотреть дом и двор. На самом деле умыться-то по-настоящему у меня не получилось. Вода в нашем маленьком городке была мутной и грязной. Мы не могли рассчитывать на водопроводную воду из здешнего резервуара. Возможно, именно эта мутная вода для стирки отличала жителей нашего городка от жителей больших городов, где вода регулярно подавалась из резервуара, чистая и хорошая. Здесь же люди ходили с потрескавшейся кожей.

Дом, в котором я жил, когда был маленьким, теперь заметно покосился. Часть стены уже поддалась времени. Земля в нашем районе была смешана с известью и глиной. В сухой сезон такая глинистая земля трескается и разрывает каменные полы.

В саду, у забора, я встретил нашего соседа, который работал, как и прежде, забойщиком коз.

- Ты приехал, да, Гус *? — спросил он с уважением. – Ох, ты так долго отсутствовал, а теперь, когда ты вернулся, твой отец болен.

Я улыбнулся тому, что он так внимателен, и ответил:

- Да, война разлучила нас надолго.

- Теперь ты взрослый. У тебя даже жена есть.

Я снова улыбнулась его вниманию, а потом услышал:

- Говорили, что ты сидел в тюрьме.

Я снова улыбнулся.

- Твой отец так рассказывал нам. Голландцы любят тебя, — сказал он. – Ты должен был остаться с ними. Сколько месяцев ты был в тюрьме, Гус?

Я ответил на его вопрос. И затем продолжил:

- Блора такая же, как и тогда, когда я оставил её. Здесь построено много новых домов, а старые теперь все покосились. – Тут я посмотрел в сторону нашего дома и добавил, – наш дом тоже развалился.

- Да, Гус. Этот дом я строил давно. Тогда ты только-только научился ползать. Двадцать пять лет назад. И всё это время твой дом ни разу не ремонтировался. Это ничто по сравнению со здешней плохой землёй. Взгляни на те обнесённые стеной дома, которые были построены после твоего, – все они уже лежат в руинах, разваливаются и раскалываются. Но твой дом еще крепок, – теперь его голос вновь стал голосом старика, дающего советы. – Если можешь, Гус, если можешь, то, пожалуйста, попробуй отремонтировать свой дом. Ты слишком долго отсутствовал и слишком долго не общался со здешними людьми. Поэтому, может быть, будет хорошо, если я повторю тебе старую поговорку: если дом разваливается, то разваливаются и люди, которые в нём живут.

Он замолчал и вытер рот. Потом склонил голову. Его глаза смотрели на большой палец ноги, которым он лениво шевелил. Затем продолжил извиняющимся тоном:

- Твой отец пролежал в больнице сорок дней. – А потом его слова зазвучали ещё медленнее. – Недавно твой отец вышел из больницы. И здоровье у него окрепло. Характер у него, казалось, сильно изменился. Прежде он никогда не заботился ни о чём, кроме своей работы и игры в карты, и в последнее время он всегда был

* Гус – сокращённая форма от формы Агус, используемой для обращения к маленькому мальчику и молодому человеку более пожилыми людьми.

дома. Потом вдруг до нас дошло известие, что он снова заболел и попал в больницу.

Я не стал комментировать то, что он сказал. Но он продолжал, на этот раз уже тоном советчика:

- Я надеюсь, что благодаря твоему приезду твой отец быстро поправится.

Вот снова... Снова...

- Что говорили старики, ты всё ещё помнишь, не так ли? Ты помнишь, что я сказал тебе только что? Если дом развалится...

- Да, — подхватил я.

- Ты старший сын, Гус. Я надеюсь, хотя я и не твой родственник или член твоей семьи, что ты будешь присматривать за своим домом.

Я кивнул, но это был тяжёлый кивок, утяжелённый расчётами стоимости дерева, цемента и гвоздей. И я увидел, что старик тоже понял тяжесть моего кивка. Но больше он ничего не сказал. И я тоже больше ничего не говорил. Мы были уже готовы закончить то, что имели в виду. Это была хорошая возможность нам обоим уйти.

Я посмотрел на колодец. Стоял он там уже лет двадцать пять. Кирпичи начали крошиться в тех местах, где люди слишком грубо окунали в воду черпаки. И пол, окружавший колодец, исчез, уйдя в землю. В нашем бедном районе редко кто осмеливается рыть колодец. А в засушливой местности колодец является одной из главных забот мужчины в жизни, помимо добывания риса и соли. И даже если колодец сделан на собственные средства, он со временем становится общей собственностью. Люди, которые делают колодцы, это те, которые внесли свой вклад в общее дело в нашем районе. А когда человек в нашем районе владеет колодцем, то его уважают все жители. А если у тебя здесь есть колодец, и ты закроешь его для других, оставив лишь для личного пользования, то люди будут сторониться тебя и скажут, что ты подлец.

Теперь мои мысли занимали дом и колодец. Дом разваливался, и обитающие в нём люди тоже разваливались. И после полудня, когда я отправился в больницу и встретил забойщика коз, не думая о том дальше, я сказал ему так:

- Бапак, я иду ремонтировать дом.

Он просиял, как будто дом был одной из самых важных вещей в жизни. И по дороге в больницу я подумал, что может быть, отец мою идею одобрит. Чем ближе я подходил к больнице, тем твёрже становилось в моем сердце убеждение: на этот раз я принесу ему лекарство. И лекарством, которое я дам отцу проглотить, было:

- Отец, я собираюсь отремонтировать дом.

Но отец на этот раз был намного слабее, чем накануне. Очень медленно он открыл глаза, потом измученно выдавил из себя:

- Да, сынок, дом... дом... дом слишком... слишком старый.

Он как будто говорил так о себе. Я крепко зажмурил глаза. Он не принял лекарство. Я ещё долго ни о чём его не спрашивал. И когда я снова заговорил, то произнёс:

- Отец, о чем вы думаете на самом деле?

Я видел, как отец перевёл дыхание. И видел, как он ищет сил во вдохе, который только что сделал. Его сухие губы улыбнулись. Потом глаза, обведённые голубым, немного приоткрылись. Он рассмеялся. Часть смеха я расслышал, совсем капельку. Затем он продолжил смиренным голосом:

- Нет... ни о чём... я не думаю, сынок, – сказал он очень слабо.

Я заплакал. Отец снова закрыл глаза.

Долго не было никаких звуков, ни отца, ни меня. Затем вдруг я услышал его голос – такой слабый, низкий и словно мимолётный:

- Э... нужно... отремонтировать... стену вокруг него.

- Да, отец, – ответил я.

И опять долго не было звуков. Потом я услышал, как он продолжил:

- Люди нуждаются... в воде, — он довольно долго молчал, а затем сказал, — в своей ... жизни.

Он снова открыл глаза и посмотрел на меня. Его рот улыбался: он вложил в свои слова тот смысл, который не был выражен языком. А я, быстро заставив себя улыбнуться, ответил:

- Да, отец.

Его глаза снова закрылись, всего на мгновение. Внезапно всё тело его содрогнулось. Его глаза были открыты, но ни на что не смотрели. Затем его охватил приступ кашля. И когда он был в таком состоянии, не было никого во всём мире, кто мог бы облегчить его страдания. Я мог только смотреть на это с чувством растекающейся в груди боли. Его бледное лицо стало синим от кашля. И когда кашель стих, я услышал, как он быстро сказал:

- В жизни человека бывает всякое.

Он повернул голову и посмотрел на меня. Позвал:

- Иди сюда. Поближе, — быстро сказал он. – Ты только что женился, сын мой. На девушке из... из... Пасундана.* Ты должен... должен помнить, что мировоззрение людей в этой области Центральной Явы... отличается от тех..., которые родились на Западной Яве. Понимаешь?

- Я понимаю, отец, — осторожно сказал я.

- Так что, сынок, следи за тем, что говоришь и делаешь; надеюсь, да, надеюсь, ты не обидишь,… не обидишь… не обидишь её чувств.

Отец молчал. Он смотрел на меня взглядом, выражавшим большие надежды. Медленно его глаза закрылись. Я быстро ответил:

- Да, отец.

Он несколько раз прочистил горло, сглатывая комки мокроты.

- Уже ночь, — добавил он.

И я вспомнил, что сказала сестра: это знак, что мне пора идти. Я подошёл к отцовской койке и нежно дотронулся до его сухих ног. Моё сердце разрывалось. Разве эти ноги не были когда-то такими же, как мои собственные, и разве они не бродили туда-сюда? И вот эти ноги вяло лежали на матраце больничной койки. Не этого он желал. Нет. Не этого. Кажется, что люди не всегда могут свободно распоряжаться своим телом и жизнью. И когда-нибудь это коснётся и моих ног тоже. Я видел, как отец открыл глаза от моего прикосновения. И ещё я видел его улыбку, но это была уже не улыбка живого человека, а странная улыбка, в которой было предупреждение.

- Эта жизнь, сынок,… эта жизнь вообще ничего не стоит. Просто подожди, пока не наступит момент, и тогда ты поймёшь, что бог напрасно создал человека на этой земле.

* Пасундан — регион на Западной Яве, Сунда, который, как считается, сильно отличается от остальной части Явы, отсюда и традиционное соперничество между яванцами и сунданцами.

Я склонил голову и мягко сказал:

- Простите меня, отец.

Отец вынул часы. Он посмотрел на них мгновение, а затем его взгляд направился на меня. Он кивнул. И тяжёлой поступью я ушёл, оставив эту больницу, что была местом обитания тех, которые не могли свободно распоряжаться собственным телом и собственной жизнью.

8

Может быть, из-за того, что я часто видел в этом мире чудеса, а может быть, ещё и потому, что сам сталкивался с миром мистики раза четыре или пять, или, может быть, потому, что я был слаб, или, возможно, из-за чего-то ещё, чего я не ведаю, я до сих пор верил в силу шаманов-дукунов. Я действительно не знаю, почему. И после барабанного боя, призывавшего на вечернюю молитву-магриб, мы – я и дядя – пошли искать дукуна. На самом деле слово «искать» тут не совсем уместно, но из-за уважения к дукунам в наших местах его всегда употребляют.

Тот, кого мы называем дукуном, был учителем начальной государственной школы за городом. Наш местный обычай заключался в том, чтобы начинать важный разговор с бессмысленной болтовни, и он по-прежнму был в ходу.

Мы говорили о Джакарте, о Семаранге и об угонщиках автомобилей. А дукун говорил об апельсинах, о маниоке во дворе..., о своих учениках и о положении во времена голландской оккупации.

Наконец послышался голос дяди:

- Вообще-то, мы пришли сюда специально, так как нам нужна ваша помощь.

И хозяин дома по обыкновению, хотя и так прекрасно знал, зачем мы пришли, совершенно искренне спросил нас:

- Что вам нужно?

А дядя продолжил с привычным в наших краях почтением:

- Мы умоляем вас помочь вылечить моего брата.

Дукун, извинившись, прошёл в заднюю часть дома. Дядя посмотрел на меня и сказал:

- Я часто прихожу сюда, когда есть потребность в чём-либо.

Но я не ответил. Во мне зарождалась борьба, которая обычно возникала при столкновении с силой дукуна: мог ли дукун на самом деле вылечить больного не хуже врача, если сам врач отказался от него? Надежда заставила исчезнуть эту борьбу: дукун может и должен уметь это делать. И эта надежда заставляла меня доверять ему. Затем наконец дукун-учитель вышел. Его лицо было ясным, как у ребёнка, а глаза блестели. Мне легко было догадаться: он только что закончил медитировать. Мы с дядей молча смотрели на него, но он ничего не говорил, Два-три раза он менял своё место, потом послышался его голос, говорящий медленно и серьёзно:

- Да, друзья мои, у каждого человека своя судьба, и никто не может изменить эту судьбу.

Он молчал и смотрел на нас по очереди.

- Что вы имеете в виду? — спросил мой дядя.

- Я имею в виду, что когда я медитировал, я ничего не обнаружил.

Он склонил голову. Мы молча поглядели на него, и наши сердца заколотились в надежде узнать больше.

- Может быть, — продолжал он, на этот раз долго глядя на меня, — это потому, что ваш отец более продвинут в этих вопросах, чем я. Я признаю это.

- Значит, вы не можете нам чем-нибудь помочь? — спросил я в панике.

- Я могу дать вам только талисман-шарат.

Он порылся в кармане и достал оттуда кусочек ладана и продолжал твёрдым голосом:

- Это не лекарство, это всего лишь шарат. Вы можете растворить его в воде для вашего отца. Будем надеяться, бог даст, что ваш отец выздоровеет. Но сам я ничего не могу сказать.

Мы втроём склонили головы, как будто боясь взглянуть друг на друга. Потом я увидел, как мой дядя взял то благовоние и положил его в карман. Постепенно наш разговор возобновился. Затем дукун вспомнил:

- Честно говоря, я в долгу перед вашим отцом, – сказал он. – Это он меня сюда привёл. Да и сам я теперь живу за городом. Меня привели сюда, когда ещё были голландцы. И ваш отец приказал мне открыть школу. Я сказал, что боюсь служить голландским чиновникам за городом, но он только рассмеялся, когда услышал моё оправдание. И я объяснил, почему боялся. Затем он сказал: «Поверьте мне. Ничего с вами не случится». И я, засучив рукава, начал работать. В день открытия пришло в три раза больше учеников, чем в голландский период. Нас, учителей, в школе не хватало. И через три дня после открытия мой дом посетили наши войска с окраины города. Они сказали: «Если вы продолжите открытие школы, мы сожжём её». Тогда я ответил, повторив те слова, что когда-то сказал твой отец: даже в военное время школы должны быть открыты. Что касается открытия этой школы, пусть за счет правительства Нидерландов выгодой от этого будем пользоваться мы. И солдаты приняли такой аргумент. Школа не сгорела. Да, она стоит до сих пор. Позже я понял, что ваш отец на самом деле был руководителем партизанской администрации, хотя и служил школьным инспектором, назначенным голландцами.

Он замолчал. Затем немного рассмеялся. Наконец разговор зашёл о школах и учителях. Он почтительно спросил:

- Сколько лет ваш отец был учителем?

Мой дядя ответил ему, довольный вопросом:

- Тридцать лет.

- Какой он, должно быть, сильный. Я только восемнадцать лет на службе, а чувствую, что мне уже не до того. Но кто хочет работать здесь учителями, кроме нас? Учителя остаются учителями навсегда. Но за это время их ученики становятся важными людьми. Учителя же так и остаются учителями. За годы службы у меня однажды случился сердечный приступ. И если у твоего отца сейчас туберкулёз после тридцати лет службы — это признак силы. Он очень сильный.

Он молча смотрел на дорогу. Мимо прогрохотал грузовик, двигаясь на восток, в направлении Чепу. Со времён голландской оккупации и до наших дней по этому району часто проезжали автомобили, гораздо чаще, чем даже до высадки японцев.

- Возможно, он подхватил болезнь, когда был школьным инспектором — каждый день проезжал на своем велосипеде пятнадцать-двадцать километров, — сказал мой дядя.

- Нет, — сказал наш хозяин, — будучи учителем всё это время, я уверенно могу сказать нет. Уверяю вас, что его болезнь была не из-за этого. Пятнадцать-двадцать километров крутить педали на велосипеде – дело для учителя нетрудное. Трудно учить, проглатывая горький вкус неверного воспитания, которое родители дали детям. Это так легко ломает учителя. В средней школе, в которой он преподавал, было ещё хуже. Работа в средней школе относительно лёгкая, если в классе соблюдается дисциплина. Только представьте, если ученики в классе совершенно неуправляемы. Представьте себе такое...

Он не стал продолжать и сидел молча, как будто вспоминал в эту минуту одного ученика, который когда-то так огорчал его. Затем он продолжил твёрдым голосом:

- Однажды, — медленно сказал он, — я ударил ученика. На следующий день он попросил разрешения не приходить в класс, потому что его отца недавно назначили бупати* в Рембанге. Я был совершенно

* Бупати — глава регентства. В провинции есть несколько регентств, которыми управляет губернатор.

ошеломлён. Оказывается, я ударил сына патиха*! А кем был я сам? Я был всего лишь сыном простого крестьянина. Я был напуган. Отец мальчика придёт и побьёт меня за то, что я посмел ударить его сына. И неделей позже…, – он посмотрел на нас. Я слышал, как он ахнул, как будто сейчас было ещё то время, когда он боялся и ждал прихода письма об увольнении, – …бупати из Рембанга приехал на своей машине. Когда машина въехала во двор школы, внутри у меня было такое ощущение: сейчас меня уволят. Завтра я, наверное, уже не смогу прийти и снова учить детей. И я так буду жить без жалованья. И когда нога бупати ступила на порог школы, он сразу же спросил обо мне. И я встретил его с бьющимся сердцем. Но...

Он глубоко вздохнул, словно с облегчением, и продолжал:

- Он пришёл не за тем, чтобы побить меня. Нет. Наоборот. Он поблагодарил меня за то, что я преподал урок его сыну. Он сам дошёл уже до того, что был не в силах воспитать собственного сына.

Я увидел, как он улыбнулся с облегчением. И его усы, как зонтик надо ртом, словно сами облегчённо улыбнулись. Он продолжил:

- И тогда я испытал огромное чувство радости — самое потрясающее в моей жизни.

Мы немного посмеялись. Наш хозяин пососал кончики усов. В конце концов, он продолжил:

- И когда я спросил учеников, которые должны были покинуть школу после выпуска, кто из них собирается поступать в педагогическую школу, из пятидесяти учеников подняли руки только трое. Кроме них, все остальные хотели пойти в обычный вуз. Как же мне тогда было грустно! И я сказал им: если из пятидесяти человек только вы трое хотите стать учителями, кто тогда потом будут учить ваших детей? А если вы станете генералами, понравится ли вам, если ваших детей будет учить сын торговца шашлыком? Никто из них не ответил. Затем я дал несколько советов тем, кто собирался стать учителями: если вы не совсем уверены, откажитесь от своих мечтаний стать учителем. Учитель — жертва, причём жертва навсегда. И его долг слишком тяжёл – раскрыть источник добра, который скрыт в телах детей страны. И те трое детей сказали всерьёз: «Мы хотим стать учителями, как бы трудно это ни было». И я кивнул головой им троим.

Тогда я почувствовал, что наследственность в районе Блора по-прежнему ещё преобладает, и что участь учителя, даже если люди считают его кем-то вроде отца, вызывает разочарование. Но больше вопросов я не задавал. Я мог видеть всё это на примере собственной семьи.

Пока мы ехали домой на велосипедах, дядя сказал:

- Поскольку я сам учитель, я могу сказать тебе, что влияние твоего отца среди здешних учителей очень велико и ощутимо.

Я не ответил.

- Если бы твоему отцу разрешили принимать посетителей, помимо членов семьи, все они пришли бы к нему в больницу. Даже хорошо, что это не разрешено. Если бы это было так, мне было бы жаль твоего отца.

Я не стал соглашаться или возражать. Дядя продолжал:

- Если дукун во время медитации ничего не смог придумать, это знак того, что... Но будем надеяться, что с ним всё будет в порядке.

* Патих – чиновник, стоящий рангом ниже, чем бупати.

9

В тот же день я посетил больницу с женой и двумя сёстрами. Жена из ложки кормила отца бульоном. И именно тогда я почувствовал, как легко кому-то быть рядом с другим благодаря общей человечности. Я был тронут. Поистине, я был тронут этим маленьким незначительным действием. Принимая ложку паузами, отец глотал суп через горло. И каждый глоток сопровождался щёлкающим звуком, как будто звук исходил не из горла. Двенадцать ложек! Как я был рад! Обычно отец столько не ел. И раздался голос, вселяющий надежду: Возможно, теперь отец начнёт поправляться.

Я увидел, как отец снова закрыл глаза. И его слабый голос вслед за тем произнёс:

- Хватит. Достаточно.

Жена поставила суп на стол, и мы сели на пустую кровать напротив отцовской. Отец похудел: стал даже тоньше, чем когда мы впервые сюда пришли. И я вспомнил наш вчерашний разговор.

- Мы должны скоро вернуться домой, — сказала моя жена. – Иначе просто наши средства не позволят нам...

И я согласился с её словами. Когда отец открыл глаза, я быстро подошёл к его постели и медленно сказал:

- Отец, как вы думаете, а что, если мы вернёмся в Джакарту?

Он молчал. Я посмотрел в его глаза, обведённые голубыми кругами, и увидел, как в уголках его глаз собрались слёзы. Я отошёл немного назад. И увидел, как живот отца судорожно вздымается.

Я опешил и тут же пожалел, что произнёс эту фразу. А когда конвульсии его утихли, он вытер глаза и посмотрел на мою жену. Я заметил натянутую улыбку на его губах. А потом сдавленным голосом он произнёс:

- Подождите немного, ладно? Побудьте ещё неделю.

И моя жена ответила ему улыбкой, и отец тоже всё ещё улыбался. А потом эта улыбка исчезла, и глаза его закрылись. Голубые круги, казалось, стали синее. Потом я увидел, как его глаза снова увлажнились, и живот тоже начал вздыматься. Я заметил, как мои сёстры заплакали, когда видели это. И я сам тоже заплакал. Почему я плакал? Я не знал. И почему отец попросил ещё одну неделю? Я не знал. Но отец попросил остаться ещё на неделю. И я заплакал. Меня вновь посетило это чувство: отец уходит от нас, он покидает нас. И слёзы полились ещё сильнее. Я видел, как отец закрыл лицо своим белым носовым платком. Живот его содрогнулся ещё сильнее. Когда он убрал руку от лица, его глаза уже не были влажными, но всё ещё были закрыты. Его дыхание снова стало упорядоченным. Мы услышали, как он медленно сказал:

- Уже темно, дети мои!

Но его глаза по-прежнему были плотно закрыты. Только когда мы начали извиняться, чтобы уйти, его глаза снова открылись. Мы ушли. Я немного отстал от остальных. А когда младшие уже вышли, закрыв за собой дверь, я вошёл обратно. Я посмотрел на отца из-за белой кисейной занавески и увидел, как он рыдает, словно человек, который боится что-то потерять. Внезапно я залился потоком слез, которые всё это время сдерживал в своей груди.

- Отец! Отец! – Плакал я в душе.

Потом я тоже выбежал из комнаты, вытирая глаза.

Снова пришло чувство сожаления о том, что произнёс эту фразу. И с этого дня в здоровье отца произошли значительные изменения. В течение следующей недели он много чего просил. Например, рыбу-клариуса! И моя жена и сёстры готовили ему клариурса. Но отец даже не попробовал. Потом тяга отца снова изменилась. Ему захотелось папайи! И ему приготовили щербет из папайи. Но отец выпил только две ложки. И было ещё много других просьб. Но эти просьбы так и остались просьбами. Его здоровье ухудшалось. Последнее, что он просил, был лёд. Лёд! Снова и снова лёд. Хотя доктор запретил ему лёд, мы проигнорировали его слова, чтобы угодить отцу.

- Сынок, льду, — сказал он, когда мы вошли в его комнату. И после того, как лёд проскользнул в его горло, он просиял и сказал:

- Моё дыхание, сынок, моё дыхание становится... становится легче..., если... если... если я глотаю лёд.

И с чувством беспокойства мы наблюдали, как отец иногда поедал целые льдинки.

Однажды вечером в кромешной тьме во дворе дядя сказал:

- Твой отец только и делает, что смотрит на время. И просит теперь очень многого, а то, что он просит, это мимолётная прихоть. И то, и другое являются признаками того, что…

Он не продолжил, а только взял свой велосипед, который прислонил к доске забора. Потом он оглянулся и сказал:

- Я еду домой. Уже поздно.

И исчез в темноте ночи.

То, что он сказал, произвело на меня большое впечатление. В ту ночь я намеренно не ложился спать. Моя сестра, третий ребёнок в семье после меня, тоже не спала.

Мы сели друг против друга, лицом к керосиновой лампе. Мы о многом говорили той ночью. И я спросил:

- Как всё было во время красной оккупации?

Она не сразу ответила на мой вопрос. Немного подумала. Только потом сказала:

- Мало что я могу сказать. Отец был арестован красными войсками.

- Да, я слышал. Но почему его арестовали?

- Не знаю, мас.

- А как вы жили всё то время, пока отец сидел в тюрьме?

Она не ответила. Я видел, как её глаза наполнились слезами. И слова, что были яснее ответа, отразились в этих глазах, наполненных слезами. Я не давил на неё.

- Как отец освободился от красных?

- Отца посадили в здешнюю тюрьму, потом его отправили в Рембанг. А когда они добрались до Рембанга, дивизия Силиванги уже начала входить в район, и отца освободили. Здесь был убит шурин.

- Да. Война — это настоящее проклятие для человека, — сказал я, утешая её. – Война заставляет человека исследовать себя. Потому что, сестричка, в человеке заключено всё, что есть в мире, и все остальные тоже это чувствуют.

Я запнулся. Мои слова предназначались мне самому, а вовсе не моей сестре. И моя сестра сказала:

- Да.

Мы некоторое время молчали. Снаружи дул порывистый ветер. А когда ветер утих, мы услышали разговор ночных сторожей в отделении. Сестра продолжала:

- Когда отец вернулся, он был таким худым.

- А когда вторглись голландцы?

- Голландцы не сразу вошли в Блору, мас. Их задержали на несколько часов в Мантингане — в пяти километрах отсюда. Но у наших войск не было тяжёлого оружия. Так что голландцы в конце концов вошли. Но этого короткого сражения было достаточно, чтобы предупредить нас о необходимости собрать наши силы на другом берегу реки.

Она замолчала, посмотрела на меня. Затем указала на юг. – Они пришли оттуда. – Она замолчала. – И отец тоже сбежал на другой берег реки.

- А как вы с семьёй жили в то время?

Услышав мой вопрос, она заколебалась, затем медленно ответила:

- Сначала мы продавали всё, что могли. Занимались мелкой торговлей. Люди с удовольствием покупали у нас. Потом постепенно стали покупать в кредит, потому что деньги было трудно достать. А потом... уже не хотели платить по долгам. Это правда, мас, они как будто были счастливы видеть, как мы гибнем.

Она снова замолчала, и я увидел слёзы в её глазах. Но они не стояли, а начали течь, и она зарыдала. Потом она наконец сказала, плача:

- Ох… Jни… как будто не знали, что отец в тот момент сражался за Республику.

- Отдохни, сестричка, отдохни. Что сделано, то сделано. Зачем скорбеть об этом? У тебя ещё есть брат. И я буду работать изо всех сил на благо всех вас.

Она торопливо вытерла слёзы.

- Мир действительно странное место, сестричка, — снова заговорил я. – Если одной семье удаётся продвинуться вперёд, люди становятся завистливыми и злыми. Они всегда находят тех, кого будут ругать и оскорблять за спиной. Но если семья разрушена, люди соберутся поиздеваться над ней и ещё больше разрушить её. Я знаю, сестричка, так обстоят дела в маленьких городках. Потому что люди в таких городках не заботятся ни о ком, кроме себя, своей семьи и окружения. В большом городе всё иначе. Там много людей. Так что, сестричка, лучше не лезть тебе в их дела. Ты понимаешь, не так ли?

И ещё раз я запнулся. Этот совет я, казалось, давал скорее себе, а не ей. Сестра кивнула и сказала:

- Да, я тоже так думаю.

- Да. Мы не можем ничего ожидать от них. Если мы вообще должны что-то ожидать, мы должны ожидать этого от самих себя.

- Да, мас.

- В старину мы всегда были счастливы, потому что в то время мы были ещё малы. И теперь мы действительно чувствуем, как горька эта жизнь, когда мы постоянно помним злобу других. Но что касается нас, не правда ли, что нам не нужно причинять вред другим?

- Это правда, мас. Я не хочу причинять другим зло.

- Достаточно, сестричка, более чем достаточно.

Мы снова замолчали. Тогда я вполголоса дал ей совет, и, как прежде, этот совет тоже предназначался, в сущности, мне самому.

- Мы построим новую семью, своими силами и для себя. Ничего страшного, если мы станем островом посреди океана. Если мы падём, мы падём без крика. Если наш остров утонет в океане, то и мы утонем сами по себе, и нас никто не увидит. Я тоже, сестричка, сыт по горло всем этим. Мне надоела вся эта пустая вежливость. О..., я не понимаю. Я больше ничего не знаю.

Моя сестра не ответила. И я не стал продолжать свои слова, глотнув кофе, который она приготовила для меня. Потом она снова заговорила:

- В конце концов, отца поймали и голландцы. Отец вышел из леса и направился в Нгавен. Ты не забыл Нгавен? Он в пяти километрах к востоку от Блоры.

- Почему я должен был забыть? Раньше я часто туда ходил.

- В тот момент отец спал в маленькой мечети. И когда он открыл глаза, его уже окружили голландские солдаты, целящиеся в него винтовками. Такова была история отца, когда он вернулся домой. Он принёс с собой бамбуковую корзину. В той корзине он хранил бутылку для питьевой воды, одну пару нижнего белья и дестар*. Также отец вернулся с тростью. В то время я действительно была встревожена. Отец вдруг состарился, мас.

Она снова замолчала, произнеся слово «старый». И снова её глаза наполнились слезами. Я не давил на неё. И когда волнение прошло, она продолжила:

- Вдруг на голове у него стало больше белых, чем чёрных волос. Отец говорил гораздо меньше, чем раньше. Голландцы назначили его школьным инспектором. Оклад у него был необычайно большим. Но он очень редко бывал дома. Знаешь, отец любил играть в азартные игры. Но его походы во время оккупации были не просто авантюрой, мас, вовсе нет. Отец вёл борьбу за жизнь Республики. Все солдаты знали это, мас, все до одного. И ты, может быть, ещё не знаешь, что случилось после того, как отец стал работать на голландцев.

Она снова замолчала и большим глотком глотнула вечернего воздуха. Я покачал головой. Она продолжала так, как будто читала лекцию.

- Так было, мас: каждый день сюда приходили письма от военных, а также от людей, которые называли себя не коллаборационистами. Знаешь, что это были за письма, мас? Письма с просьбами! Они просили о помощи. И каждый день было так. И ни одно из писем отец не оставил без внимания. Ни одно. Всем им нужно было уделить внимание. Иногда, мас, да, иногда я не получала денег даже на хозяйство – ни цента, даже хотя нужно было покупать еду для самого отца – и так целый месяц. И всё это, мас, напоминает мне доброту одного нашего китайского друга. Когда отец был ещё в партизанском районе во время красной оккупации, этот друг-китаец нам очень помог. И я не понимала, почему он был готов уберегать нашу семью от опасности голодной смерти.

- Да, сестричка, человечность иногда объединяет людей с разных полюсов. И в этом случае человечность соединила нас с кем-то из Поднебесной.

- Да, мас, — бесцельно сказала сестра. Затем она продолжила свой рассказ. – Тогда отец слишком много работал на Республику. А когда мы получили независимость, отец заболел. Три месяца он лечился в больнице, и через один сдавал свои посты в политических и общественных движениях, но прежнее здоровье к нему так и не вернулось, он снова заболел, и с тех пор он в таком состоянии. Врач сказал, что это туберкулёз. И когда я спросила, можно ли отца положить в санаторий, мас, мой вопрос был только эхом. Ни один голос не осмелился ответить на него. Если и был ответ, то только один: санатории нынче очень дорогие. В санаториях полно коммерсантов. Если ты госслужащий, причём не крупный госслужащий, то даже не думай, что тебе удастся попасть в санаторий.

Она снова замолчала и долго смотрела на меня. Я покачал головой, не зная, что думать. Сестра склонила голову и продолжала:

- Мас, самому отцу предложили стать депутатом местного собрания. И он отказался от этого назначения.

- Отказался? Разве это не идеальная возможность улучшить положение людей? – спросил я.

- Не знаю. Отец только это сказал: «Не хочу быть депутатом местного собрания. Местное собрание – это только сцена. А я не хочу становиться клоуном, даже важным клоуном». Отец упорно отказывался. Он даже получил возможность стать координатором в сфере образования, чтобы организовать обучение во всём регионе Пати. Но отказался и от этого, сказав: «Моё место не в офисе. Моё место в школе». Да, может быть, именно это отношение и заставило отца не захотеть остаться школьным инспектором и снова стать учителем. И ещё отец сказал, что нас, учителей, в своей стране не должно стать меньше даже на одного человека.

- Да, — сказал я тоже бесцельно.

Она отхлебнула кофе. Я закурил. В воздух поднялся дым. Я увидел в её глазах внезапную обиду. Она осторожно спросила меня:

- Ты ещё помнишь Сами, мас?

- Да, я до сих пор её помню.

И в моём воображении я увидел маленькую кокетливую девушку, которая стала приманкой для семьи – приманкой, заглоченной японцами.

- Она в полном восторге следила за нашим падением и говорила соседям об отце: «Конечно, он нарочно сдался голландцам. Человек, который следует за голландцами, на самом деле баран. Он не человек», — также сказала она. Иногда она говорила такие вещи своим друзьям, когда мы находились поблизости. О, я не могла этого вынести, не могла.

- Почему ты обратила внимание на слова человека, который понятия не имел, как себя вести? — невыразительно спросил я.

- ...Я не была готова слушать подобные разговоры. Как и отец, который был болен, чья жизнь на этом свете состояла только в том, чтобы оказывать помощь, когда его просили, который пожертвовал своей карьерой и своим здоровьем только для того, чтобы стать предметом разговоров таких людей.

Она снова замолчала. И на этот раз молчала долго. А мне не хотелось прерывать её мысли. Я чувствовал, что она ищет какой-то способ полегче, чтобы излить свою обиду. Секунда за секундой ускользала, поглощаемая ночью. Также незаметно человек стареет секунду за секундой, поглощаемый ночью и днём. Но человеческие проблемы вечно молоды, как и само время. Они проявляют себя везде, и также повсюду атакуют умы и сердца людей, а иногда уходят, и то, что они оставляют после себя, это пустые, как небо, умы и сердца. Иногда мы слышали, как бьют в барабаны из будки сторожей перед нашим домом. И этот барабанный бой подхватывали в других будках. И тишина ночи не сдержала излияния обид моей сестры. Она осторожно продолжила:

- В то время, когда тебя не было, мас, дедушка умер. А потом к нам переехала жить бабушка. Ты тогда ещё сидел в тюрьме. Мы узнали о твоём заключении из письма, которое ты послал через Красный Крест. Бабушка гостила у нас несколько месяцев. И однажды, мас, её соседка, которая жила рядом с её старым домом — на окраине города — умерла. Она пошла отдать ей последний долг. Её много времени не было. Три дня. И я не понимала, почему она ушла столь надолго, чтобы отдать дань памяти соседке. Потом кто-то пришёл сюда и сказал нам, мас, что бабушка умерла там через два часа после того, как у неё заболел желудок.

Она молчала и смотрела на меня. И я сказал:

- Об этом я тоже узнал из письма, которое прислала мне наша сестра.

- Да... но ты не знаешь, как мы тогда были взволнованы. Да, мас, в это время отец был в партизанском районе. И чего я не понимаю, так это почему она там погибла.

- Она прожила там более тридцати лет, и дедушка тоже там умер. Иногда люди чувствуют себя слишком близкими к тому клочку земли, где они прожили столько лет, к тому участку земли, который так долго давал им место под солнцем, кормил и поил их. А иногда люди хотят умереть на лоне того клочка земли, где они жили. Да так бывает иногда, сестричка…

Она молчала, и я видел, как её глаза наполнились слезами. Она вспоминала все плохие времена, которые прошли чередой в её жизни. И я продолжил:

- И иногда…, иногда… их желание исполняется, и они действительно умирают в лоне земли, где они жили так долго.

- Но, мас..., — перебила она.

- Что но?

- Это я, только я одна ходила туда по делам, потому что младшие были ещё слишком малы, а старшие сидели в тюрьме или были в зоне партизанской войны. Может быть, ты и прав, она хотела умереть на том клочке земли, где прожила более тридцати лет. Но мас..., но, — она запнулась и посмотрела на меня. И когда она увидела, что я смотрю на неё, сразу же перевела взгляд на дверь позади меня. Она продолжила испуганным голосом:

- ...но рот её, сжатый..., да я видела, когда её мыли, – это всегда встаёт в моей памяти. Тот рот… он как будто хотел выразить, что ей не нравится, как с ней обращаются при смерти.

Она вздохнула. Я тоже вздохнул. Наступила тишина.

А ночь снаружи всё поглощала человеческие жизни. Я покачал головой, представив себе те слова, что только что сказала сестра. Плач её становился всё сильнее.

И как текли слёзы, так утекали и человеческие жизни, рассеиваясь по лицу земли, и исчезали, чтобы их больше никогда не видели. И время от времени мы слышали хлопанье крыльев летучих мышей, когда они летали в темноте ночи, в ветвях и листьях дерева гуаявы и обратно. Да, те же летучие мыши, что и десятки веков назад, которые жили ночной жизнью в поисках пропитания. Моя сестра собрала все всхлипы в один долгий вздох.

- Уже три часа, сестричка, может быть, тебе лучше лечь спать?

Она покачала головой и сказала:

- Сегодня, как и ты, я не лягу спать — ради отца.

И совершенно неожиданно перед моим мысленным взором снова возникло тело отца, похожее на доску. И совершенно спонтанно я произнёс слова сожаления:

- Если бы отец стал народным представителем в местном собрании или координатором, он был бы высоким чиновником. И будь он крупным чиновником, ему наверняка нашлось бы место в санатории.

Я молчал. Сестра тоже молчала. И это молчание заставило меня неловко себя чувствовать, поэтому я заставил себя говорить:

- Но отец не хотел использовать лёгкие пути. Он оставил это другим. Отец...

- Ох… Отец, который всегда жертвовал собой ради других. Отец, которого всегда приносили в жертву другим..., — взорвалась моя сестра. А потом её порыв иссяк, и она снова заплакала.

- Мы всего этого не хотели, сестричка, — сказал я, утешая больше себя, — всё случилось без нашей просьбы. И мы должны это принять. Мы просто должны принять это. Мужчины ничего не могут сделать перед лицом того, чего они не понимают.

- Почему должна идти война, мас?

- Мы не знаем, сестричка. Мы не понимаем.

- О... война, мас..., война украла у нас и мать, и нашего младшего брата, и нашего дедушку, и бабушку, и украла здоровье отца. Почему, мас? Почему всё должно происходить именно так?

- Ну…, потому что мы не понимаем почему.

- Ты не уверен в себе, мас, я заметила, что ты постоянно пребываешь в неуверенности и растерянности все эти несколько дней с тех пор, как ты вернулся в Блору.

- Да, сестричка, так и есть. Но тебе не нужно беспокоиться обо мне.

И я снова стал потягивать уже остывший кофе, сел в своё кресло. Потом выкурил сигарету. Запели петухи в своих курятниках, а за ними послышался шум людей, толкущих зерно. Часы на стене пробили пять раз. Остальные мои братья и сёстры начали вставать.

- Сейчас пять часов, сестричка. Пойдём спать. Я тоже посплю.

Так мы и уснули.

10

В течение этой недели ничего не произошло, кроме того, что здоровье отца вызывало всё большее беспокойство. Когда я заглянул к нему, отцу не хотелось есть, как это было в течение всей той недели. Лёд! Он всегда просил лишь лёд. А поскольку нам не хотелось разочаровывать его, мы всегда приносили ему лёд. И когда фабрика в Рембанге перестала работать, потому что машина, колющая лёд, вышла из строя, и мы пришли в больницу безо льда, то чувствовали свою вину, словно предстали перед судьёй. В течение этой недели многие говорили нам:

- Почему бы вам просто не привести отца домой?

И этот вопрос продолжал грызть нас. Должны ли мы вернуть его домой? Должны ли мы? Необходимость принимать решение заставляет многих чувствовать неловкость. Но когда я дошёл до больницы, я ничего не сказал о том, что гложет меня. Наоборот, это отец сказал мне:

- Сынок, теперь ты можешь идти…, идти…, возвращаться в Джакарту.

Услышав это, я вздрогнул. И быстро ответил:

- Нет, отец. Мы вернемся сюда позже.

Отец открыл глаза. Он направил на меня свою улыбку, которая, казалось, проверяла меня, и сказал:

- Не слишком ли ты задержался в Блоре, и не помешает ли твоё пребывание здесь твоей работе?

И я ответил:

- Я могу отложить свои обязанности в Джакарте, отец.

Отец покачал головой и снова закрыл глаза. И круги вокруг его век, казалось, стали ещё более синими, чем вчера и позавчера. Теперь они были уже черноватыми. Похоже, он был очень доволен моим ответом. И когда атмосфера стала спокойнее, мой брат сказал:

- Как вы относитесь к возвращению домой, отец?

Отец открыл глаза. Улыбнулся. Затем снова закрыл их. Казалось, он задумался. Потом мы услышали, как он довольно решительно сказал:

- Вот, сынок, санитарки здесь как дети. – Его глаза были открыты, и он смотрел на колокольчик, который стоял на столе. – Если я позвоню..., если я захочу в туалет, сынок, они не придут на помощь, а наоборот, все разбегутся, когда услышат зов колокольчика. Это уже слишком.

Но он улыбался, когда говорил эти слова.

- Лучше, если отец будет дома, — снова сказал мой брат.

- Ах! Это означало бы только ещё больше хлопот для домашних, — запротестовал он.

Потом отец закашлял. Его тонкая рука дала нам знак отойти. И мы отошли подальше.

Когда его кашель утих, моя сестра дала ему несколько ложек напитка чендол хунгкве*, охлаждённого льдом. И нам было приятно, потому что отец смог проглотить целых пятнадцать ложек. Но здоровье отца, видимо, не измерялось тем, много или мало он ел и пил.

* Чендол хунгкве — сладкий напиток, приготовленный из кокосового молока и маленьких кубиков тапиоки.

11

Стало совершенно очевидно, как желания и стремления отца менялись всё чаще. В то утро один из медбратьев, который накануне вечером дежурил, явился к нам домой и вручил нам расписку с просьбой о выдаче отцу аванса из жалованья за март. Но сейчас был май. Расписка была составлена отцом. Я не понял, почему там просят аванс за март месяц. А когда я спросил дядю, он сказал:

- С момента обретения нами независимости учителям до сих пор не заплатили. Уже почти полгода.

И тогда я всё понял. Через три часа я поехал в больницу. Прежде чем я вошёл, я услышал, как отец стонет и жалуется. Его дыхание было тяжёлым, затруднённым, и то и дело прерывалось низким болезненным кашлем. Я осторожно открыл дверь. На кровати я увидел безвольно спящего отца. Я подошёл на цыпочках. Но отец открыл глаза. Казалось, он собрал все оставшиеся силы. Потом укоризненным голосом с упрёком сказал:

- О, сынок, какой смысл заставлять меня ждать здесь, на этой кровати?

Я не понял смысла его слов и смутился. Сам по себе взгляд мой скользнул вниз. А отец продолжал:

- Сколько еще дней мне ждать здесь?

Я видел, как он сощурил глаза.

-Что такое, отец? — спросил я в замешательстве.

- Ой, ой! – Он помолчал некоторое время, чтобы избавиться от кашля, затем продолжал. — Разве никто не заходил к нам домой?

- Да, отец.

Его глаза снова открылись. Случайно взгляд его упал на кастрюлю с супом, которую только что поставила туда моя пятая сестра. И добавил:

- Что в этой кастрюле?

Моя сестра ответила:

- Бульон из костного мозга, отец.

- Ой, ой! – Его глаза снова закрылись. — Значит, этот парень ничего тебе не сказал?

- Он только передал квитанцию ​​и попросил десять рупий.

- Ой, ой! — снова сказал отец. А вокруг его закрытых глаз было выражение печали, досады и жалости ко всему. Внезапно мой внутренний голос сказал: этот парень сегодня утром тебя обманул. Но голос тот оборвался именно на том месте. Отец продолжал:

- Я же сказал: побыстрее заберите меня из этой больницы.

Я был ошеломлён.

- Ты не читал записку?

- Не было никакой записки, отец.

- О... Аллах.

Потом отец снова замолчал, чтобы восстановить силы. И я увидел, как его живот снова вздымается. А потом, когда урчание в его желудке улеглось, я увидел, как он собрался с силами и продолжил:

- Переверни квитанцию. Я что-то написал на другой стороне.

И на этот раз силы отца были действительно исчерпаны. Он больше не говорил, повернувшись лицом к стене. На цыпочках я отступил назад, зашёл с сестрой за занавеску и перевернул квитанцию. Так и было: на другой стороне квитанции было написано небрежным почерком несколько строк, буквы были нечёткие, потёртые. Отец написал:

Сынок, я не могу больше оставаться в этой больнице. А раз вся семья в сборе, то лучше всего отвезите меня домой. Приезжайте в больницу как можно быстрее.

Твой отец

Я посмотрел на сестру. И она посмотрела на меня. Затем бессознательно наши глаза опустились на пол. Я сделал глубокий вдох, чтобы собраться с силами. Набрался немного мужества, подошел к отцу и сказал:

- Отец, сейчас я пойду попрошу разрешения у врача.

И отец открыл глаза. Он улыбнулся своей обычной улыбкой. Я тут же вышел. В нашем маленьком городке был только один врач. В голландский период было три врача. Но всегда смерть можно было найти повсюду во время войны, даже когда то была лишь небольшая стычка. И вот он доктор, который был здесь всевластным господином, – он сидел по-царски за своим столом. В его голосе слышался тон человека, желающего принизить любого, с которым он столкнулся. Он сказал:

- Что ты хочешь?

- Я хотел бы получить разрешение забрать моего отца из палаты номер тринадцать.

Он до сих пор помнил, кто занимает комнату палату номер тринадцать. И тотчас же ответил:

- Это можно.

-А как насчёт здоровья моего отца?

Доктор властно покачал головой. Моё сердце забилось быстро. В панике я спросил:

- Разве нет никакой надежды?

Он вдруг прекратил трясти головой.

- Есть хоть малейшая надежда, что он выздоровеет?

- Есть, — прошептал он. — Но это займёт много времени. – Он выпрямил голову и пронзил меня взглядом. – Ты можешь забрать своего отца. Можешь вызвать машину скорой помощи, а теперь иди.

Я услышал звонок колокольчика. И когда я выходил из кабинета доктора, то слышал, как он отдавал приказы одному из своих подчинённых. Я поспешно прошел в палату отца. Счастливый, я сообщил ему радостную весть:

- Уже скоро, отец.

Глаза отца оставались закрытыми. И я увидел, как его губы улыбаются. Я ждал, пока он откроет глаза, посмотрит на меня и снова заговорит. Но больше он ничего не сказал. Только когда санитары принесли носилки, отец открыл глаза и расплылся в улыбке. И они ответили на его улыбку – улыбку, которая ожидала ответа. По дороге домой в машине скорой помощи Красного Креста отец постоянно стонал. Иногда он бросал взгляд через окно машины, чтобы посмотреть на зелёные листья. Отец любил природу, растения и животных. Я знал это ещё с детства.

Выражение облегчения появилось на его лице, когда он снова вернулся домой, где прожил двадцать пять лет, в тот дом, где мы с братьями и сёстрами выросли. А также туда, где наша мать закрыла навечно глаза. Это был разваливающийся дом. Разваливающийся! Эти слова напомнили мне слова нашего соседа, который резал коз: если дом развалится, тогда... И это воспоминание напомнило мне, что я должен его отремонтировать.

Как было принято в наших краях, соседи всегда приходили, когда узнавали, что кто-то серьёзно болен. Они пришли и сейчас – только для того, чтобы поболтать в присутствии больного, хотя это и не входило в их намерения. А что им оставалось делать, кроме болтовни, когда они вообще ничего не знали о здоровье и болезнях? И вот они начали приходить один за другим.

У нас с братьями и сёстрами не было веской причины отказывать тем, кто пришёл с добрыми намерениями. Таким образом, со времени всё больше и больше людей приходили взглянуть на отца.

В тот вечер отец мирно отдыхал на своей кровати. Только мокрота мешала его дыханию, как будто застряла и у него, и у меня в горле. Время от времени я заглядывал к нему, видя, как он обрызгивает свою спальню ДДТ. И если он случайно открывал глаза, я непременно слышал его низкий голос, болезненно и бессильно говоривший:

- Тебе… не нужно бодрствовать ради меня. Ложись спать.

А я отвечал:

- Я не сплю, отец.

И тогда отец снова закрывал глаза.

Мы по очереди бодрствовали подле отца и глубоко чувствовали, как счастлив может быть человек, что не спит из-за отца — своего собственного отца, — который болен. И я почувствовал, как легко людям, живущим иногда в страдании – в тихаря, – наслаждаться счастьем.

12

Если я не ошибаюсь, в тот вечер на часах было всего восемь. Мы с женой шли вместе по тропинке примерно в пятистах метрах от дома. Я много говорил с ней. В основном о финансовой стороне дела.

- Было бы лучше, если бы мы вернулись домой, мас. Ты должен подумать о нашем финансовом положении, – сказала жена.

И, как обычно, я ответил ей:

- Я не вернусь в Джакарту, прежде чем всё здесь будет улажено.

И мы поссорились по дороге. Деньги! Джакарта! Отец! Дом, который разваливается! И, как обычно, ссора наша возникла потому, что у нас были разные мнения и разные на то причины. Ссора, которая шла шёпотом, так и не была решена. Мы зашли в тупик, когда я ответил ей:

- Ты можешь вернуться первой. Я определённо останусь здесь, пока всё не уладится.

И ссора прекратилась.

Молча мы пошли дальше, и зашагали по небольшой городской дорожке без асфальтового покрытия. Многие сидели на скамейках у дороги рядом с водостоком, с наслаждением вдыхая воздух маленького городка тем прохладным мирным вечером, пока небо было усыпано миллиардами звёзд. И больше мы не разговаривали. Каждый из нас беспокоился из-за собственных мыслей и желаний. Мы снова вошли в дом, в котором было темно, потому что в нашем районе ещё не было электричества. Услышали кашель отца — низкий, болезненный, глухой кашель, совершенно лишённый сил. Я сразу пошёл в его комнату. К тому времени его кашель прекратился. Я слышал, как он сказал, изучая меня своим пристальным взглядом:

- Из-за чего вы поссорились?

Я был поражён.

И это показывало то, что отец концентрировал силы в своём голосе.

- Из-за чего вы ссорились? — повторил он.

Я не понял, что он имел в виду, и к чему клонил. Я смотрел только на него. Я хотел спросить его, что он имел в виду. Но не посмел. И когда его глаза встретились с моими, я увидел, как он улыбается. Он продолжил нормальным голосом:

- Да, да, сынок! Не нужно больше ссориться. Право же, незачем. Разве ты не знаешь, что на этой земле нужно только побеждать? Побеждать, побеждать, побеждать...

И он повторял эти слова голосом, который становился всё слабее и, наконец, стал совсем неслышным. Отец снова задремал. Как обычно, когда он засыпал, мокрота, блокировавшая его дыхательные пути, вызвала у него храп, от которого я вздрогнул. И я пошёл и сел на диван напротив его кровати.

Снаружи наступила ночь. Все домочадцы спали. И я тоже заснул.

Всякий раз, когда отец кашлял и просыпался, один из нас обязательно был подле него. И обычно мы слышали, как он шепчет:

- Лёд.

Иногда лёд, который мы ему приносили, таял, потому что в доме не было морозильного сосуда. Это было трудно переносить. И если лёд действительно исчезал, мы могли только тихо ответить:

- Лёд закончился, отец.

И обычно, услышав такой ответ, отец тут же снова закрывал глаза. И если он вновь кашлял и просыпался, то опять повторял:

- Лёд.

И если солнце ещё не взошло, за этой просьбой с его стороны следовал бы тот же тихий, с трудом произносимый ответ:

- Лёд закончился, отец.

И отец снова закрывал глаза, пока его не будил новый приступ кашля. В ту ночь отец тоже проснулся от кашля, и на этот раз к нему пришёл я. Он не спрашивал про лёд. Но сказал:

- О чём ты сейчас думаешь, сынок?

- Я ни о чем не думаю, отец.

- Что ты написал о семье?

- Я отправил письма в Джакарту и Кедири, написав, что вы серьёзно больны.

- Есть ещё кое-что, о чём ты мне не сказал.

Я был сбит с толку и не понял, что он имел в виду. Я спросил:

- Что вы имеете в виду, отец?

Отец быстро закрыл глаза. Я услышал, как он вздохнул. Я чувствовал себя всё более и более растерянным. Он мучительно продолжал:

- П-попробуй... попробуй... спроси.

Потом он снова заснул. И пока он спал, можно было услышать его непрекращающиеся стоны. Именно эти стоны обычно преследовали нас, так что мы никогда не могли спать глубоким, спокойным сном. А что касается его странного вопроса, то я больше об этом не думал.

Благовония, которые мы всё это время подсыпали отцу в напитки, похоже, никак не повлияли на его здоровье. Из-за этого нам стало лень продолжать это делать. В тот день было очень жарко. В нашем регионе, окружённом тиковыми лесами, днём стоит палящая жара, а ночью и ранним утром – лютый холод. И в тот день — день, который я никогда не забуду всю свою жизнь, — стояла необыкновенная жара. Ветер дул порывисто. Пыль, летящая то тут, то там, наполняла раскалённый воздух. Я тогда устал после напряжения предыдущей ночи и задремал. Сестра прибежала меня искать. Она сказала:

- Мас, отец говорит о кукурузе. Я не понимаю его. Он ещё говорит о том, что кукурузой стреляют. Я не понимаю, мас.

Я побежал в комнату отца. И обнаружил, что у отца была моя пятая, младшая сестра.

- Подержи меня за руку, доченька, – сказал он.

Я увидел, как моя сестра взяла его за руку. И он сказал:

- Девяносто девять зёрен кукурузы.

- Девяносто девять зёрен кукурузы, — повторила сестра.

Отец кашлянул и повернулся к стене — на восток.

Потом я заменил сестру. И когда приступ кашля у него стих, он сказал мне:

- Подержи меня за руку, сынок.

Я взял его за руку.

- Сильнее.

Я усилил хватку. И почувствовал его горячую, дрожащую руку в своей. Указательным пальцем правой руки отец указал на стену и спросил:

- Ты знаешь, что это такое?

- Это стена, отец.

Отец застонал.

- Нет, нет, не стена. Это восток.

- Да, отец, восток.

- Сюда, сынок…, — он сделал паузу и вздохнул. Он вложил в свои слова всю свою силу. Затем продолжил низким, серьёзным и спокойным голосом, — здесь в качестве приза было выставлено девяносто девять зёрен кукурузы. Понятно?

Я занервничал, растерялся и не мог думать. Ответил испуганно:

- Не понимаю, отец.

Я услышал его стон. После этого я почувствовал, как его рука крепче сжала мою. Он сказал:

- Сожми сильнее.

И я крепче сжал его руку, пока моя рука не начала дрожать. И рука отца тоже задрожала. Я снова услышал, как он сказал:

- Здесь в качестве приза было выставлено девяносто девять зёрен кукурузы. Понятно?

Я снова смутился, растерялся и не мог думать. Но, чтобы сберечь силы отца, я ответил:

- Я понимаю, отец.

Он улыбнулся. Затем продолжил голосом, показывающим его удовлетворение.

- Кукурузой стреляли оттуда… – Он опять указал на стену. – С востока. Но ни одно из этих девяноста девяти зёрнышек не попало. Понял?

И чтобы сберечь силы отца, я сразу же ответил:

- Я понял, отец.

- Хорошо.

Он закашлялся и повернулся к стене. Выплюнув мокроту и вытерев рукой губы, продолжил:

- Ни одного точного попадания, сынок. И всё благодаря Его силе и могуществу. Понял?

- Да, отец.

Он сделал паузу и восстановил свои потраченные силы. Затем опять продолжил:

- Я сын алима*.

- Да, отец.

- Но я не хотел быть кетибом**. И не хотел быть наибом.***

Я не хотел быть пенгхулу****. – Он сделал паузу на мгновение. А затем сказал:

- Кто может назвать мне день, когда родилось то, за что мы боролись всё это время?

- Семнадцатого августа тысяча девятьсот сорок пятого года, отец*****.

Отец улыбнулся, довольный.

- Да, — сказал он, ощупал свою бороду и усы и погладил их левой рукой.

- Хотите побриться, отец? – спросил я.

- Нет.

На некоторое время наступила тишина.

Все мои братья и сёстры сидели на диване напротив отцовской кровати.

-Я не хотел быть улемом, — продолжал он твёрдым голосом. – Я хотел быть националистом. – И снова тишина. – Вот почему я стал учителем. – Опять пауза. – Открыть дверь для детских сердец, чтобы они могли выйти в сад..., — он сделал опять паузу некоторое время, — патриотизма. Вы слушаете?

- Да, отец.

- Понимаете?

- Да, отец.

- Вот почему я стал националистом. – Снова ненадолго наступила тишина. – Это было тяжело, дети мои. – Снова тишина. – На самом деле было трудно стать националистом.

Мне показалось, что его глаза немного заблестели. И я ответил:

- Да, отец.

- Вот почему я решил стать учителем.

- Да, отец.

- Стать пионером независимости.

Я был тронут в душе, услышав эти последние слова.

- Но я был готов стать националистом. Я был готов пожертвовать всем.

* Улем – исламский религиозный ученый.

** Кетиб – это человек, произносящий проповедь на службе в мечети по пятницам.

***Наиб — регистратор религиозных дел.

****Пэнгхулу — глава мечети.

*****17 августа 1945 года — дата провозглашения независимости Индонезийской Республики.

На этот раз я больше не мог контролировать свои чувства. Я ещё крепче сжал руку отца и заплакал, как маленький ребенок. Отец молчал, слыша мой плач. Его глаза, обведённые голубыми кругами, были наполнены слезами. Живот его содрогался. Я склонил голову и позволил слезам течь из глаз. Когда я плакал, я услышал голос отца.

- Хватит, сынок, не думай больше об этом.

И я увидел, что все мои братья и сёстры, которые сидели на диване, тоже заплакали. И сердцем я почувствовал: отец нас покидает. Мы продолжали плакать. Отец снова закашлялся, а затем сказал:

- Хватит, сынок, хватит. А теперь уходите все. Оставьте меня одного.

И мы вышли из комнаты отца, рыдая. Я пошёл прямо в свою комнату. Я бросился на кушетку и вспомнил обо всём, смутно припомнил то горькое письмо, которое послал ему:

Мне неприятно известие о болезни моей сестры. На самом деле мне это совсем не нравится. Почему вы, отец, позволили моей сестре болеть? Она живёт не только для того, чтобы быть жертвой вашего туберкулёза... Нет, никак нет.

И тут до меня дошло, что не моя сестра была серьёзно больна, а сам отец. Моё сердце было в смятении. И полились слёзы. Моя шея заболела, и, сам того не осознавая, я заснул.

Я не забыл и тот день — это был четверг, полдень. Я проснулся незадолго до вечерней молитвы-магриб. Я сидел в кресле, попивая кофе. Тогда моя вторая сестра, четвёртый ребенок в семье, бросилась ко мне и, запинаясь, сказала:

- Мас, мас, отец… его… больше нет с нами.

Я быстро побежал в комнату отца, где горела масляная лампа. Некоторые из моих братьев и сестёр уже были там. Я быстро подскочил к отцу и заметил, что его рот был открыт. Его рука безвольно висела на боку. Моя жена тоже прибежала и встала рядом со мной. Она сказала:

- Скажи: «Отец!»

Поскольку я никогда раньше не переживал ничего подобного, я сделал то, что она сказала. Я прижался ртом к его уху и закричал:

- Отец!

- Ещё раз, – сказала моя жена.

- Отец! – и я заплакал.

Затем наступила минутная пауза. Внезапно я вспомнил, что отец был мусульманином. И ещё раз я приложил рот к его уху и воскликнул:

- Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! Аллаху Акбар!

Сестра перебила меня:

- Не позволяй, чтобы рот отца оставался открытым, мас.

И я закрыл отцу челюсть, опустил его веки. В этот момент подошли соседи и помогли мне. Челюсть отца была привязана какой-то тканью к макушке, а затем, естественно, все мы заплакали вместе. Сестра обняла меня и жалобно сказала срывающимся голосом:

- Пока ты спал, пришли соседи. Мас, они пришли к отцу, и отцу стало не по себе. А сейчас, мас, когда... когда я вернулась, мас, чтобы покормить его кашей, мас, отца... отца уже не было.

И я ответил ей:

- Пусть так, сестричка. Все кончено. Но у тебя ещё есть брат, не так ли?

И я поцеловал её. Но наш плач был прерван приходом соседей. А чуть позже наш дом наполнился гостями.

И мы были островом, окружённым всеми этими посетителями.

14

В тот вечер тело отца лежало на диване посреди толпы людей, сидевшей вокруг на стульях. Разговоры велись о самых разных вещах. И дым ароматных благовоний сворачивался колечками над диваном, где лежал труп. Дым переносился ночным ветром, достигал ноздрей посетителей и затем смешивался с дымом от сигарет. Иногда можно было услышать звук кашля — низкий, глухой, болезненный звук, который поразил меня, как и моих братьев и сестёр. И в головах у нас раздался голос, точно спрашивающий:

- Отец снова вернулся?

Гости собирались группами с друзьями, с которыми у них имелось что-то общее. В одном углу пендопо* собрались те, что беседовали об азартных играх.

- О, какой позор, — сказал китайский гость, — наш хороший друг ушёл раньше нас. И что теперь? Теперь я не могу надеяться получить от него снова чук**, – он замолчал и оглянулся на других своих друзей.

- Никто не был так решителен в азартных играх, как он, — добавил другой.

- Теперь нам нужно искать кого-то нового, чтобы играть, — возразил ещё один.

- Да, — вздохнул китаец. Он взял сигарету у стоявших перед ним, закурил и продолжил. – Нет никого, кто умел бы так же хорошо рассказывать истории из «Хроник земли яванской», пока мы играем.

- Да, — подхватил старик с пузатым животом. — А я до сих пор помню — это было десять лет назад. Нас было четверо за столом. Потом один из нас бросил вызов: «Пойдёмте-ка, посмотрим, кто дольше всех останется за карточным столом!» Мы все дружно ответили: «Да, да. Давайте». Но он молчал. Весь этот день он не вставал со своего места. Не ел. Не пил. В ту ночь было то же самое. Один за другим мы начали чувствовать себя неловко. Первым, кто встал со своего места, был я. И я сказал, что больше не могу. Я выйду прямо сейчас. И моё место занял кто-то другой. Потом я проспал шесть часов. После этого, умывшись и поев, я быстро вернулся, и знаете, что? Он по-прежнему сидел на своём месте. Двое уже покинули свои места, и другие вошли в игру. И я спросил: «Вы не вставали со вчерашнего дня?» Он только покачал головой и улыбнулся. Через пять часов я занял третье место. Прошло два дня и две ночи, друзья, а он так и не сдвинулся с места. Всего он продержался пять дней и пять ночей. Не ел. Не пил. И даже в туалет не ходил. На мой взгляд, он не был обычным человеком.

- Как в сказке, — добавил моложавый мужчина.

- Я тоже слышал эту историю, — сказал китаец, — десять лет назад. – Но нашего друга уже нет с нами.

Как только он замолчал, он заглянул в комнату с порога и увидел своего товарища по азартным играм, который лежал там мёртвым.

- Мы все стареем, — сказал пузатый. – Буквально месяц назад умер от старости мой старший брат. А я? Между мной и ним всего десять лет разницы. Мы все стареем, не так ли?

И так как никто не ответил, он посмотрел на китайца и продолжил:

- А у вас уже пятеро детей. И один из них брачного возраста.

- Да, почему жизнь так быстро проходит? — спросил китаец.

Человек, который был еще довольно молод, сказал:

* Пендопо – большая крытая площадка, специально используемая для официальных церемониальных мероприятий во дворе дома.

** Чук – это деньги, уплачиваемые выигравшим игроком в качестве «налога» владельцу дома, где проходила карточная вечеринка.

- Когда он болел, у меня не было возможности навестить его. Однажды я был в больнице, но на двери его палаты висела табличка, на которой было написано: «Никаких посетителей, кроме родных». Так что я отправился прямо домой, и теперь вот нашего друга больше нет.

Он тоже заглянул в дом, чтобы увидеть лежащее там тело.

- Я тоже не навещал его, когда он был болен, – сказал пузатый.

- И я тоже, — сказал китаец, добавив от себя.

- Это позор, – сказал молодой человек. — Когда он был здоров, мы всегда искали его, чтобы поиграть. Когда он был болен, никто из нас не ходил к нему. Когда он умер, он умер в одиночестве. — Он замолчал, как бы испугавшись собственных слов. Затем он продолжил, ни к кому конкретно не обращаясь. — Да. Почему этот человек должен был умереть в одиночестве?

Но никто не ответил.

И эта группа игроков, таким образом, стала размышлять над вопросом, заданным молодым человеком, на который никто так и не ответил. В тот вечер было холодно, как и зачастую бывало ночами в маленьком городке Блора, окружённом тиковыми лесами. Тогда китаец, глядя в потолок, сказал:

- Да, почему же мы должны умирать в одиночестве? И рождаться тоже в одиночестве? И почему мы должны жить в мире, где так много людей? Если мы способны любить кого-то? и этот человек тоже любит нас… – Он опустился на колени и посмотрел в окно на середину комнаты, где тело лежало в одиночестве. – Как наш покойный друг, например, – почему же тогда мы должны быть разлучены в смерти? Одни. Одни. Одни. И рождаемся тоже одни. Снова одни. И снова одни. Почему этот человек не родился среди шума и суеты жизни, и почему он не умер посреди этой суеты? Я хотел бы, чтобы мир был вечерней ярмаркой.

Трое друзей рассмеялись словам китайца. Да и сам китаец засмеялся. Другие не поняли, что он сказал, да и он сам не понял, что сказал. Потом разговор затих. Подошёл новичок и сел рядом с группой. Тут кто-то обратился к нему сзади:

- Мас Мантри*!

Вновь пришедший обернулся и ответил:

- А! Это ты, братец Джуру**.

Мас Мантри вздохнул. Потом очень медленно сказал:

- Наш друг умер. По-моему, мы потеряли человека, который так много сделал для борьбы в этом районе.

- Да. Он был очень активным. День и ночь были для него одинаковы, когда дело доходило до нужд отряда. Но теперь он умер, – он вздохнул, как будто действительно почувствовал, что потерял что-то важное в своей жизни.

- Подумать только, братец Джуру, всего два месяца назад он приезжал на велосипеде ко мне домой, чтобы уладить дело с облигациями, – вы ведь знаете о деле с национальными облигациями?

Он промолчал, и человек, которого он назвал Джуру, ответил:

* Мантри — это местный государственный служащий, главная обязанность которого — следить за соблюдением закона и порядка.

** Джуру – (здесь) клерк.

- Вы имеете в виду бумаги, которые исчезли?

- Да. Эти облигации были на руках у нашего покойного друга. Но мыши унесли их, чтобы свить из них свои норки. Пятнадцать штук.

Тут он к нашему удивлению остановился, словно наслаждаясь каким-то хорошим воспоминанием.

- Он полностью компенсировал цену облигаций, не чувствуя при этом ни малейшей скорби. Ходят слухи, что он продал много всякой всячины. Но этого я действительно не знаю. Именно такое чувство ответственности всегда импонировало мне. Да, действительно! Я в восторге, я восхищаюсь им всем сердцем! Знаете ли вы, что я собирался сделать с ним когда-то, в первые дни перед войной? – Он молчал, ожидая ответа.

Человек, которого он называл братец Джуру, молчал и не отвечал. Игроки тихо и незаметно стали прислушиваться к разговору.

- Когда я был ещё офицером полиции — задолго до войны — я получил указание от колониального правительства голландцев следить за ним. Он числился в списке как «красный» — в первых рядах. – Тут он повернулся и посмотрел на нас. Вы знаете, что он сделал с «хвостом», который я послал за ним?

Люди слушали с полным интересом. Но никто не прерывал его. И мас Мантри продолжил:

- Однажды вечером он узнал, что за ним следят. Он заставил агента следовать за ним на кладбище. И поскольку агент не смел ступить на кладбище, то ждал его за забором. Один час. Два часа. Три часа. Но наш друг так и не появился. А агент? Он в испуге бросился наутёк.

Люди засмеялись, а толпа людей вокруг мас Мантри всё росла. Он рассказывал всё больше и больше историй, особенно когда раздавали кофе. Но ночь заставила гостей возвращаться по домам. В ту ночь остались только самые близкие соседи. Все их разговоры сводились к восхвалениям только что умершего друга. И незаметно для всех наступил новый день во всём своём блеске. Приходили всё новые гости. А те, кто всю ночь не смыкал глаз, ушли мыться. Со временем гостей стало больше. В конце концов, труп был доставлен в последний приют человеческий: на кладбище.

15

Во время войны — с момента высадки японцев до падения власти голландцев в Индонезии — мы потеряли мою мать и младшего брата. Они лежали рядом в одной могиле. Потом рядом с могилой матери была выкопана могила бабушки. А с другой стороны теперь была новая могила – последний приют отца. А рядом с этой могилой располагалась могила деда. Да, мы потеряли многих за годы войны. И кладбище, которое я не видел восемь лет, было уже полно новыми могилами – могилами тех, кого считали героями. А среди могил считавшихся героями были и могилы негодяев, которых из-за ошибочных проверок причислили к героям. Когда провожающие отца в последний путь увидели, как его тело опускают в могилу, и насыпали сверху каждый по горсти земли; и даже после того, как отец скрылся в объятиях земли, я всё ещё не оправился от своего чувства гнетущей печали.

Моё сердце было разорвано в клочья, что мешало мне отблагодарить их так, как я намеревался. Несколько человек смотрели на меня, потому что знали, что я старший сын и должен сказать несколько слов. Но ни слова не слетело с моих губ. В конце концов, они ушли один за другим. И мы: мои братья и сёстры, и я опустились на колени, склонив головы, в раздумье над свежей могилой. Человек, который был похоронен там, был человеком, который дал нам жизнь. Когда-то у него тоже были высокие идеалы. У него тоже был опыт в любви – любви, которая терпела неудачу и ликовала. Часто можно было услышать, как он распевает яванские, национальные песни, и песни, выученные в голландской школе. Но теперь его голос был мёртв. Он был учителем. И тысячам учеников он открыл путь. Он активно боролся за свободу своих соотечественников в течение тридцати лет. И теперь, менее чем через год после обретения независимости, в истории не было больше пользы ни для него, ни для мира, ни для человечества. И так же, как и мы, он испытывал страх, страдание, счастье и все другие чувства, которые есть в человеческом сердце. Но теперь всё это было мертво для него. Я снова заплакал. И мои братья и сёстры тоже заплакали. Затем мы медленно покинули кладбище, где торчали надгробия.

Совсем недавно там было много народу, не меньше двух тысяч. Но теперь были только мы, братья и сёстры. И мы так же медленно вышли на главную дорогу. В тот день палящий жар начал обжигать нашу кожу. Мы шли обратно домой, к дому, где умерла мать, умер самый младший из нас, где накануне умер отец и, возможно, также когда-нибудь и мы умрём. А на обратном пути домой я представил себе могилы матери, младшего брата, бабушки, отца и дедушки. И, может быть, однажды рядом с ними буду погребён я сам. А накануне китайцы хотели, чтобы мир был вечерней ярмаркой, куда люди приходят и уходят толпами. Остаются только те, кто должен подметать. А дворник, хотя сам в этом не признаётся, есть тот бог, о котором постоянно говорят люди, никогда его не знавшие.

16

Когда я вернулся домой, все чувства: печаль, горе и страдания исчезли. Дом, в котором я жил с тех пор, как приехал из Джакарты месяц назад и казался тогда тёмным, теперь выглядел ярким и сияющим. Как и люди, которые в нём жили. В нашем доме снова стало тихо. Из задней части дома я мог слышать, как мой брат, который учился во втором классе школы, запел песню «Старый дом в Кентукки». Я слушал его молча. Но песня стихла. И как бы сами собой слетели с моих уст негритянские напевы угнетённых людей, жаждущих чего-то, что они не понимают. День тянулся вяло. Медленно подступал вечер. А когда солнце почти скрылось за западным горизонтом, пришёл ещё один гость. Он сказал:

- Я давно знал вашего покойного отца. Мы вместе путешествовали по стране, выполняя задания в партизанском районе. Да, я хорошо знал его. Он работал на голландцев, но продолжал быть в подполье. Он много о чём рассказывал мне. Но мне не следует передавать вам то, что он говорил мне. Я уверен, что вы и ваши братья и сёстры уже это и так знаете. Но единственное, что я могу сказать наверняка, и чего вы, может быть, не знаете, это то, что ваш отец пал на политическом поприще.

Я удивился и посмотрел на его губы. Они всё ещё двигались, и я слышал, как он произнёс:

- Я вижу, вы удивлены. Но это правда, так и было. Ваш отец заболел из-за разочарования: он был разочарован положением вещей после обретения страной независимости. Он чувствовал, что больше не готов смотреть, как мир вокруг него вырождается со всеми вытекающими последствиями. Те, которые раньше были генералами в партизанских районах, и те, что занимали важные посты до нападения голландцев, стали лидерами в партизанских районах и настоящими отцами народа. И со всей своей энергией ваш отец поддерживал их интересы. Но когда была достигнута независимость, те же люди стали ссориться из-за домов и должностей для себя. А те, кто не получил желаемого, ушли, потому что не могли рассчитывать на дальнейшую оплату. И ваш отец не мог вынести этого. Но такова природа человека, что он должен общаться с другими. И то общество, в которое ему пришлось вступить, привело к болезни вашего отца. Ваш отец ничего о них не говорил. Всё своё разочарование он просто держал в сердце. Но случился тяжкий исход, которого он никак не ожидал, — стремительно развивающийся туберкулёз. Два с половиной месяца он болел, а потом ушёл от нас. Он остановился, чтобы перевести дух. И я сделал паузу, чтобы на мгновение отвлечь своё внимание от того, что он говорил. Затем он глубоко вздохнул, как будто о чем-то сожалея. Затем снова сказал:

- Возможно, того, что я сказал, достаточно. Не слишком мало, не слишком много. Правда, что ваш отец пал на политической арене. Ваш отец вышел из партии, чтобы иметь возможность убежать от таких жадных до денег клоунов. Но его забота об обществе была настолько велика, он не мог полностью освободиться от всего этого. А вы должны гордиться тем, что у вас был такой отец, как он. Вы так не думаете? – Он посмотрел на меня.

Я не ответил и услышал, как он вздохнул.

- Если бы ваш отец жил в большом городе и смог бы развиться, возможно, он стал бы кем-то важным. Возможно, даже министром. – Он снова вздохнул. – Но ваш отец всегда твёрдо придерживался учения Ронговарсито*.

Он молчал. Наступили сумерки. Большой барабан мечети начал беспрерывно бить, созывая на молитву. Гость поднялся со своего места и сказал вежливо и напряжённо:

-Уже поздно. Но не забудьте моей просьбы — как можно чаще кладите цветы на могилу отца.

Затем он ушёл. Я проводил его до забора. И неожиданно быстро наступила ночь. На этой земле люди не приходят в мир стаями и не возвращаются стаями на землю. Они уходят один за другим. Один за другим идут. А те, кто не ушёл, с тоской ждут момента, когда их души улетят неизвестно куда...

* Ронгговарсито был известным яванским поэтом девятнадцатого века.