Ленинградский журналист Лазарь Маграчёв проработал на Ленинградском радио 40 лет, в том числе и все 900 блокадных дней. Он вёл радиопередачи с поля боя, с артиллерийских батарей, из госпиталя... Был у него в редакции Ленинградского радио специальный шкаф, в нём хранились самые интересные интервью, беседы, репортажи, записанные за долгие годы в эфире.
— С особым чувством слушаешь записи, сделанные в дни войны или сразу после Победы, — говорил Лазарь Ефимович, — спокойно внимать им — невозможно, всё внутри тебя начинает ныть, болеть, как ещё свежая, незатянувшаяся рана... Время уходит вдаль, но минувшее остается с нами. И так будет всегда: потому что дни героической обороны города прочно пропечатались в истории, оставили неизгладимый след в человеческих сердцах.
Сегодня — несколько эпизодов, в которых речь идёт о ленинградских детях блокадной поры.
Снимаю с одной из полок коробку с плёнкой. В приложенном объяснении говорится: «Здесь — голос защитницы Ленинграда — Лидии Ефимовны Агафоновой. Она отстояла город, и с лопатой в руках, когда нужно было рыть окопы, и работала киркой, когда требовалось убирать развалины, и открывала медицинскую сумку, если нужно было оказать помощь раненому...»
Извлекаю из коробки круглую кассету, заряжаю магнитофон, нажимаю кнопку и слышу из динамика свой давний разговор с этой прекрасной женщиной.
— Что из пережитого вам чаще всего вспоминается?
На плёнке пауза... Пожилая, круглолицая, с густой сетью морщин на лбу и простым, открытым взглядом, собеседница (точно сейчас её вижу) отвечает не сразу. Подумав, говорит неторопливо:
— Что вспоминается? Вот иной раз видишь людей, которые, заходя в булочную, ворчат, что хлеб недостаточно свеж, что нет большого ассортимента... Вероятно, они даже правы... Но нам, перенёсшим блокаду, как-то странно слышать эти претензии. Ведь обыкновенный кусок хлеба означал жизнь! Моя дочь Лена, которая осталась в городе, вместе со мной поднималась на крышу, гасила зажигалки, спрашивала: «Мама, правда, хлеб вкуснее пирожного?»
— Сколько лет дочери было?
— Одиннадцать. Она училась в шестом классе. Но настал день, когда занятия в школе прекратились... А без труда, непрерывного, постоянного труда, нельзя было выжить. Те, кто забывал об этом, уходили из жизни первыми.
Самым страшным для меня днём был тот, когда я вернулась домой с работы и застала дочь в постели. Стала её поднимать, а она говорит: «Мамочка, оставь меня, мне так хорошо, я ещё полежу...»
Это было страшно... Я её всё-таки подняла... и заставила натирать пол, правда, без мастики. На неё возложила обязанности по хозяйству и нелёгкую задачу хождения в булочную. Дочка надевала большие мужские валенки, заворачивалась до самых бровей в плед, и вот так шла, зажимая в кулачке драгоценные хлебные карточки. Выстаивала часами в очереди в тревожном ожидании: привезут — не привезут!
И она всегда приносила домой хлеб со всеми довесками... Не у всех хватало терпения и силы — донести хлеб целиком. Иные просто съедали его по дороге. Моя Леночка никогда и к кусочку не притронулась... Героизмом было и то, что из своего скудного пайка (а мы делили с ней всё поровну) она по крошке скопила несколько сухариков к моему дню рождения...
...Да, дети наши в те далёкие годы как-то необыкновенно, сразу повзрослели. И многие подростки, подобно Лене Агафоновой, дежурили у подъездов домов, несли службу ПВО, стояли на крышах, заменили взрослых у станков на заводах — словом, трудились и воевали...
...Жил на проспекте Добролюбова, в доме 7/2, в квартире 9 обыкновенный мальчишка Слава Мартынов. Жил, как и все ленинградские ребята той грозной поры в осаждённом городе. Но вот что случилось однажды.
Дело было осенью 41-го года, под вечер. Дежурный милиционер выследил и задержал вражеского ракетчика. Однако тот вырвался, взобрался по лестнице на крышу, перебежал на соседний дом и исчез. А тут рядом оказались ребятишки, они поспешили милиционеру на помощь, бросились за ракетчиком, будто отряд солдат бросился в атаку. Милиционер только успел крикнуть: «По лестницам в одиночку не ходить, только по двое, по трое!» И отряд рассыпался в разные стороны.
Слава Мартынов оказался в паре с мальчиком лет шести-семи. Им достался чёрный ход во дворе. Поднялись на второй этаж, прислушались — кто-то быстро спускался вниз. Увидел ребят, замедлил шаги... Серый костюм, серая кепка. Водянистые красные глаза уставились на мальчишек.
Мужчина подошёл, погладил Славу по волосам, потом резко захватил руками его голову, сжал её, как арбуз, ударил о стену и выскочил во двор, будучи уверенным, что обезвредил. И... просчитался. Слава очнулся, с криком побежал следом...
Короче, группа ребят задержала диверсанта.
Много лет назад записал я этот рассказ на магнитофонную плёнку, а недавно оживил его и повторил в эфире, назвав поимённо всех мальчишей-кибальчишей, участвовавших в операции:
Слава Мартынов,
Володя Куракин,
Володя Чулков,
Евгений Зинкевич,
Юрий Платонов.
Мне бы очень хотелось, чтобы кто-нибудь из них отозвался. Правда, минуло более сорока лет. Однако, представьте себе, среди обильной почты слушателей обнаружил я конверт с адресом отправителя: проспект Добролюбова, 7/2, — и с волнением вскрыл его...
Это было письмо от Юрия Платонова:
«Уважаемая редакция! Описанное журналистом Маграчёвым событие действительно имело место. Осенью 41-го года, во дворе нашего дома мы помогли милиционеру захватить опасного преступника. Я всё это прекрасно помню...»
Прочёл я письмо. Оно соответствовало моему рассказу, но одно обстоятельство не было мне известно. Захотелось услышать всё в более свободном изложении. Не случайно народная мудрость гласит: «Живое слово дороже писанного...»
И вот совсем недавно мы встретились. С интересом слушал я его воспоминания, которые в устном варианте оказались значительно образней и привлекательней. Это подтвердила и магнитофонная запись — аппарат стоял в сторонке, и Юрий Петрович не обратил на него никакого внимания:
— Мне было тогда девять лет. Мы, дети, ещё не сразу осознали опасность, которая нависла над нашей Родиной... Но первые бомбы, которые обрушились на Ленинград, и снаряды дали нам понять, что такое настоящая война. Отец ушёл на фронт. Мать круглосуточно находилась на заводе, ну а бабушка, разумеется, за нами уследить не могла. Нас озорниками называли. Все чердаки были наши. И как только раздавался сигнал воздушной тревоги — мы тотчас забирались на чердак и наблюдали, что в небе происходило и что на земле. С крыш хорошо всё видно. Однажды мы играли во дворе в футбол. И вдруг к нам прибежали милиционер и ещё двое военных и сказали, что в этом доме скрылся человек, которого нужно срочно задержать: «Помогите нам, ребята!» Разумеется, мы знали все ходы и выходы и быстро разбежались... Я с кем-то из приятелей занял пост на одной лестнице, а преступник спускался по другой. Он не попал на наш чёрный ход. А мальчишки, которые упоминаются здесь,— Слава Мартынов и Володя Чулков — увидели бандита. Он как раз сходил по лестнице и пытался Славу Мартынова обезвредить. Но ничего не вышло. Ребята выскочили во двор и закричали: «Держи его!» Мы, значит, всей оравой кинулись вдогонку и схватили этого ракетчика, который подавал сигналы с нашего дома...
— В вашем письме указано, что вы поймали ещё одного подозрительного типа.
— Да... Это мы с Женей Зинкевичем, уже позже, во время очередного налёта. Дверь была открыта на чердак. И в проёме окна, который выходит на крышу, мы увидели фигуру человека — он фотографировал завод, — наш дом соприкасается одной стенкой с заводом. Мы его засекли в момент съёмки и, разумеется, сами напугались здорово. Вот... Мы по чёрному ходу быстренько сбежали вниз, а после первого случая здесь дежурили постоянно красноармейские посты и милиция, и Женя Зинкевич мне сказал: «Ты беги, найди патруль, а я здесь побуду пока во дворе, послежу...» Я побежал и привёл патруль, таким образом мы задержали ещё одного...
— Значит, на вашем счету два пойманных разведчика?
— Как сказать, два пойманных. Выслеженных, что ли...
— Ну, теперь несколько слов о себе. Как устроилась жизнь? Семья, дети есть?
— Да, дети есть: Игорь, который сейчас служит в армии — в военно-морском флоте, и Серёжа — ему ещё 10 лет только.
...Вот каким ярким эхом и через 40 лет откликается прошлое.
Как-то в архиве я обнаружил материал, который сразу же привлёк моё внимание и заставил совершить довольно многотрудный поиск. Речь идёт о рассказе известного ленинградского писателя Евгения Львовича Шварца «Ленинградские ребята», переданном по радио в октябре 1941 года. Рассказ большой, я его изложу коротко: главных действующих лиц — двое. Во дворе и в доме за озорство их не очень-то любили. У них даже прозвища были: одного прозвали Мячик, другого — Крокодил. Мальчики эти не выдуманные, а совершенно реальные. Зовут Мячика Николай Кузнецов, а Крокодила — Михаил Зайцев. Писатель рассказал о том, как страдали жильцы дома от шалостей этих мальчишек, как бегал за ними управхоз и кричал, что они скоро доведут его до «седых волос»... Но вот пришла война. Раньше мальчики частенько в войну играли, а вот теперь война стала действительностью... И далее мы узнаём, как вдруг изменились эти ребята, как сразу повзрослели и всерьез помогали старшим в их тяжелой борьбе по защите города.
Было бы естественно предположить, что мальчики, о которых рассказывал писатель, жили в доме, где он проживал сам. И мне захотелось теперь, через много лет, найти Крокодила и его друга Мячика, познакомиться с этими бывшими сорванцами, которые, конечно, давно стали взрослыми и у них, возможно, собственные дети выросли. Весьма любопытно было бы поговорить с героями рассказа Евгения Шварца... Тем более, что адрес, где жил писатель во время войны, известен: канал Грибоедова, дом 9.
Туда я и отправился и долго рылся в старых пыльных книгах с фамилиями жильцов, беседовал со старожилами дома. Но следов Коли Кузнецова и Миши Зайцева так и не нашёл. Но я не сдавался, я рассуждал так: а что, если мальчишки жили по другому адресу, или, может быть, они эвакуировались во время войны, а вернувшись, поселились в других районах? И, как всегда, в таких случаях, обратился за помощью в справочное бюро. Оттуда очень любезно ответили, что в Ленинграде живут 37 Николаев Кузнецовых и 7 Михаилов Зайцевых — они примерно того возраста, который меня интересовал. И вот испытанный приём — по 44 адресам полетели короткие письма: «Уважаемый товарищ, позвоните или напишите, если вы во время войны проживали...»
И начались звонки. Каждый раз, когда трубка «говорила» густым басом или мягким баритоном, я настораживался в надежде, что услышу: «Я тот, кого вы ищете!» Но это звонили другие Зайцевы и Кузнецовы, и хотя телефон часто звонил, и письма всё приходили... но Крокодил и Мячик молчали. И я уже ни на что не рассчитывал, как вдруг звонок:
— Вы разыскиваете Николая Кузнецова?
— Да.
— Я — Николай Кузнецов!
Это было сказано решительно, тоном, не допускающим возражений... Наконец! Молчал, молчал, — и вдруг так просто: «Здравствуйте, это я...»
И вот он в студии — человек не очень молодой, в густой чёрной шевелюре пробивается седина... Судьба отнеслась к этому ленинградскому мальчику суровее, чем к его сверстникам: в квартиру попал снаряд и одиннадцатилетнему мальчику отсекло ногу.
Николай Кузнецов рассказал свою историю — простую и тяжкую. Война, конечно, помешала ему учиться. Уже после войны он окончил школу, потом поступил в техникум, немного поработал, затем институт...
— Вот и вся моя биография, — сказал он и улыбнулся, неожиданно и впервые...
А закончился наш разговор довольно забавно.
— Скажите, — спросил я, — это правда, что вы были в детстве страшным шалуном?
— Нет, — решительно и чуть повысив голос, ответил Николай Кузнецов...
— А вы это точно помните?
— Конечно, я шалуном не был — наоборот, тихоней!
— Странно! А почему же у вас была такая кличка — Мячик?
Николай Николаевич посмотрел на меня с недоумением, даже несколько растерянно:
— Нет! Это ошибка. Никогда меня так не называли.
Просто он оказался опять же не тем Николаем Кузнецовым! Как и многие его однофамильцы — он лишь откликнулся на наш зов. И это самое главное. Ведь его судьба повторяет жизненную историю многих сверстников.
И наших, так и не найденных, героев тоже!
...Одна маленькая, весьма любопытная подробность. Когда, побывав в доме на канале Грибоедова, порывшись в домовых книгах и поговорив со старожилами, я уходил со двора, вслед мне неожиданно раздался заливистый мальчишеский крик:
— Мячик! А ты Крокодила не видел?
Это звучало почти неправдоподобно, но факт остаётся фактом... Время бежит... И бегают по нашим дворам другие «мячики» и «крокодилы» — такие же озорные и славные ленинградские ребята...
Л. МАГРАЧЁВ (1984)