Аня
Жила-была девочка. Были у девочки мама и бабушка, кошка Ося и красивая квартира окнами на Обводный канал. Бабушка была строгая, а мама добрая, но всё время плакала. Утром плакала и вечером. Иногда плакала ночью, но об этом знала только девочка. Бабушка ночью храпела так громко, что шансов послушать, как мама плачет, у неё не было.
Однажды девочка пришла из школы, а дома были только бабушка с Осей. «Мама ушла» — сказала бабушка, и больше не сказала ничего.
Так и стали девочка с бабушкой и кошкой жить втроём. Ося из маминой комнаты переехала в девочкину.
Квартира окнами на Обводный сначала опустела, а потом наполнилась запахами корицы и ванили. Бабушка все больше пекла печений и ватрушек, девочка всё больше их ела.
Когда девочке стало 14 лет, они с бабушкой уже носили одну одежду, потому что размер у них был одинаковый — 52. В школу девочка ходить перестала, там обижали. Называли разными словами, а однажды закрыли в туалете на целый день.
Уроки девочка слушала в компьютере, в компьютере же проводила вечера. Ночами плакала, как когда-то мама.
А утром ела бабушкины сладкие ватрушки. Бабушка была всё такая же: говорила мало, пекла много. Девочка знала, что много ватрушек есть неправильно. Но ела, потому что такая странная была у них любовь. Безмолвная, пахнущая корицей и ванилью, сахарная, печальная, избыточная и недостаточная одновременно. После маминого ухода единственное общее, что у них осталось — были ватрушки. Ватрушки заполнили пустоту.
Вечера в компьютере не прошли даром, и к 15 годам девочка твёрдо решила с ватрушками покончить. И с печеньями тоже. И с бабушкиной одеждой 52 размера, заодно.
Это оказалось не так-то просто. Во-первых, ватрушек хотелось. Во-вторых, бабушка обижалась, если девочка отказывалась есть. Поэтому девочка ела, а потом, в туалете давила пальцами на язык. Очень удобно оказалось: и ватрушку вкусную съела, бабушку не обидела, и от лишнего избавилась. Ося смотрела на это с осуждением.
За полгода таких манипуляций размер одежды из 52 стал 46, потом 44, и, в конце концов, 42. Эта победа достойна возвращения в школу — решила девочка и вернулась за парту.
Одноклассники смотрели ошеломлённо. Это было приятно.
Голова болела постоянно, и мухи летали перед глазами. Красные дни календаря не приходили уже полгода, да и чёрт с ними. Без них даже лучше. Всё можно отдать, всем пожертвовать за эти ошалевшие глаза одноклассников.
Бабушка
Бабушка охала и крестилась, дивилась такой метаморфозе, недоумевала.
Девочка ест как раньше, а худая стала, как соха. Заболела девка. Или, упаси Господь, влюбилась? В школу вернулась. Неужели с одноклассником спуталась? Принесёт, дура, в подоле, как мать. Проклятье рода, не иначе. Та ведь такая же была: прозрачная, задумчивая, глаза как блюдца. Школу еле окончила, всё мечтала. В техникуме познакомилась с Виктором и пропала насовсем. Больше я ее нормальной и не видела никогда. Живот отрастила, разродилась. Виктор в роддом не приехал. Никуда больше не приехал. Не звонил и не писал, не интересовался ни дочерью своей, ни зазнобой. Не видели мы его больше. Имя девочке придумывали мы с Петровной.
Ольга плакала день и ночь, к ребёнку не подходила. Всё на мне. Так и не перестала плакать до конца. Поток уменьшился, но не прекратился, 7 лет слёз. Уйти она решила через окно. Как птичка выпорхнула. Хорошо, догадалась из окна ванной выпасть, так чтоб в колодец, а не на набережную. Видели немногие: дворник да Петровна. Из пятой ещё Ленка, но она юродивая, не поняла ничего. Аня не знала. Больше мы с ней о матери не разговаривали никогда. Зачем?
Ольга
Если встретите на свете что-то более разрушительное, чем любовь, разбудите меня. Я сплю, и мне снится белая птичка. У птички большие голубые глаза. У птички тонкие пёрышки. Птичка порхает, птичка не знает, как враждебна жизнь.
Любила ли меня мама?
Думаю, да. У мамы было так много дел, что она забывала мне об этом сказать. Мама работала, мама готовила, мама мыла. У мамы, кроме меня, никого не было. Кого ей было ещё любить? Конечно, она любила меня. Как умела. Жаль, что я не знала этого раньше.
Любил ли меня Витя?
О, да. Витя меня любил. Очень любил. Правда, недолго. Я сначала не поняла, что жду ребёнка. А когда поняла, было уже поздно. Витя сразу сказал, что ребёнок ему не нужен. Про меня он такого не сказал, поэтому я до последнего дня беременности вынашивала не ребёнка, а надежду о будущем с ним. Будущего не случилось. А ребёнок случился. И был совсем не похож на Витю. Ребёнок кричал, требовал.
Ребёнок настойчиво жил, хоть я отчаянно просила её (это была девочка) заболеть чем-нибудь и умереть. Я не кормила её. Я не пеленала её. Я не любила её и поэтому была к ней добра. Любящие ведь жестоки, а я была добра.
А девочка меня любила. Приходила ко мне утром под бок, полежать. Я пускала, мне было не жалко. Целовала меня, обнимала. Я позволяла. Это единственная любовь в моей жизни, не вызывавшая сомнений. Не принимающая отказа, не требующая ответа. Самая разрушительная.
«От несчастной любви» — сказала Петровна, склонившись надо мной в колодце. Так и было, от несчастной любви. От безответной детской любви. Только Витю-дурака я давным-давно забыла.