Живя в подмосковном Жуковском и учась на филфаке, я всегда считал, что город, словно осеянный, именем ни Николая Егорыча (отца русской авиации), а Василия Андреича. А потом и вовсе для меня два Жуковских для меня слились в одно: Жуковский.
Поэтому к Жуковскому я имею самое непосредственное отношение. Естественно, что для филолога имя Жуковского связано с 18 и 19 веками, с именами Пушкина, Гомера, Николая I и Александра II и т.д. И естественно зачитана до дыр книга Бориса Константиновича Зайцева «Жуковский».
Ничего выдающегося, но хороший край, Окою украшенный. Как бы перепутье между лесами Брянска, Полесьем и хлебно-степными просторами за Орлом, к Ельцу. Ни леса, ни степи. В меру полей, перелесков, лугов, деревень, барских усадеб. Ничего дикого и первобытного. В необъятной России как бы область известной гармонии - те места Подмосковья, орловско-тульско-капужские, откуда чуть не вся русская литература и вышла.
А всего в трех верстах от Белева, в том же соседстве Оки неторопливо-прозрачной, село Мишенское, в конце XVIII века принадлежавшее Афанасию Ивановичу Бунину, одно из многих его поместий. Все здесь широкого размаха: огромный дом с флигелями, оранжереи, пруды, парк, роща дубовая. Недалеко сельская церковь - как бы своя. Речушка, конечно, в Оку впадающая, вид на далекие пышные луга. Просторная, бессвязная, во многом бестолковая помещичья жизнь.
Побывав в прошлом году в резиденции под Тулой и естественно в Мишенском, я еще подумал, как это Зайцев от Белева-то почти отмахнулся?
Потому что если есть чего хорошего в тульской губернии, то это красавец Белев с церквями монастырями, да еще пастилой своей, которая хоть и не белевская, но повсеместно, во всех российских магазинах, идет в качестве белевской. Мало того, чтобы попасть музей Жуковского в Мишенском, что в шести километрах от Белева, надо ехать в Белев, а потом возвращаться обратно. Почти как в песне: “я посмотрел не оглянулась ли она чтобы посмотреть не оглянулся ли я…”
А от этого ракошества, описанного Зайцевым (огромный дом с флигелями, оранжереи, пруды, парк, роща дубовая), ничего не осталось, кроме рощи и яблоневого сада.
И в жизни Жуковского все также намешено, как в Туле и Тульской области. Но об этом все знают.
Когда в резиденцию приехали менеджеры, а экскурссии в Мишенское не предусматривалось, а зачем писателям Жуковский, я рассказал им о Мишенском и Жуковском. Говорю:
- Ну как же. Гимн царский знаете: «Боже, царя храни»? Это - все Василий Андреич переложил британский гимн «God save the Queen»?
Они очень удивлялись, и по-моему имя Жуковского слышали впервые.
Чиновники – они такие непробиваемые, не в том смысле, что денег от них на культуру не дождешься, а в том смысле, что не читают, а только считают. А раз не читают, то о Жуковском откуда им знать?
Вспоминаются строки знаментого “Сельского кладбища”:
Но просвещенья храм, воздвигнутый веками,
Угрюмою судьбой для них был затворен,
Их рок обременил убожества цепями,
Их гений строгою нуждою умерщвлен…
Мы поехали в Мишенское вместе в тульскими писателеями, которым, слава Богу, не надо объяснять, что Жуковский – это не марка односолодового виски.
Музей – по сути бывший сельский клуб, что говорит не столь об утраченном величие Жуковского, а скорее скудной людской памяти и энтузиазме. Подняла музей сельская учительница – Елизавета Мартынова.
Поэтому говорить о музее можно только хорошее, ибо что не может государство сделать, то может обыкновенный человек.
Жуковского вспоминают там, где он появился на свет. Василию Андреичу повезло больше Пильняка (в Коломне нет музея), Ахматовой (в Москве нет музея).
И слава Богу!
Господи, храни русскую провинциальную интеллигенцию.
Мишенское живо благодаря и вопреки.
Так вот в этих задучивых дубравах и яблоках, за музеем и располаггается скромный памятник Василию Андреичу. Стоит Жуковский, молодой, и какой-то весь светлый даже под дождем. И тишина кругом, вековая.
И опять “Сельское кладбище”:
И здесь спокойно спят под сенью гробовою –
И скромный памятник, в приюте сосн густых,
С непышной надписью и резьбою простою,
Прохожего зовет вздохнуть над прахом их.
Я не зря сказал: светлый. Ведь весь его путь, все дела его да даже заблуждения носили просветленный, просвещенный характер.
Сегодня мало кто помнит его эссе “О смертной казни”. В нем Жуковский, исполненный невероятного идеализма, мечтал превратить смертную казнь из зрелища в таинство:
Не будет кровавого зрелища для глаз; но будет таинственное, полное страха Божия и сострадания человеческого для души…
Такой образ смертной казни будет в одно время и величественным актом человеческого правосудия и убедительной проповедью для нравственности народной…
Андрей Немзер называет это “чудовищной идеализацией смертной казни”.
Но ведь европейские войны ХХ века, а теперь и ХХI, на авансцене Европы, славные образцы гениев которой Жуковский переводил на русский, разве не апология убийства, как средства межчеловеческого общения?
И кто после этого слепец (известно, что перед смертью Жуковский ослеп на один глаз): архаичный Жуковский, родившийся в 1783 году или мы, люди ХХI века, взявшие на прокат из исторических анналов самое худшее, а не самое лучшее?
И не превратился ли Бог из гимна, не сумев сохранить ни царя, ни королеву, в шекспировского короля Лира, который лишился царства?
На риторические вопросы отвечает не надо, тем они и хороши!
Но в конце-то концов да будет свет, да будет Жуковский с его добросердичием, неугасимой и неистовой верой в то, что земная жизнь есть отражение небесной, что человека можно исправить, направив его на путь истинный.
Да рассеятся вековая тишина вокруг его имени!
Да просветлеет ум чиновников из резиденции, направивших меня в Тульскую область, в Мишенское, к Жуковскому, которого они не читали.
Да прочитают они хотя бы одно стихотворение Василия Андреича. Да пусть этим стихотворением будет “Сельское кладбище”.
А я жил, живу и буду жить в Жуковском. Я там прописан отныне и навсегда!
Кошелёк юмани для поддержки канала: