Если бы котиньки могли выбирать, то они бы старательно избегали представителей творческих профессий. Всякие поэты-мазохисты, танцоры диско и художники-пенетраторы отбраковывались бы на подлете.
Хочешь котиньку? Сдай идиотен-тест и устройся на нормальную работу.
Монюня уверена, что ей в жизни очень не повезло. Она несет крест в моем лице — потеет, надрывается, но не бросает. Иногда надрывно смотрит в стену, явно вопрошая, чем она так нагрешила в предыдущих восьми жизнях.
- За что мне это, господи! Моя мать — асоциальный элемент.
- С чего бы это? - удивляется Зоец. - Она у нас трезвая, смирная, не дерется, на работу ходит. Пальто купила приличное, со спины даже на человека похожа.
- Угу, - Монюня яростно чешется, - в темноте и зажмурившись.
У Мони есть причины негодовать. Она по совместительству исполняет обязанности моей музы, и это пипец какой неблагодарный труд. Музит она, вдохновляет изо всех сил, аж шкура трескается, и что? Правильно — ничего, и ночные рыдания о том, что я ничтожество, неспособное на что-то стоящее.
Ей же еще и утешать приходится, слезки слизывать. Хотя, судя по взгляду, она с удовольствием зарядила бы мне утюгом в лоб. Но жалеет. Где-то в глубине души она очень ко мне снисходительна. Смотрит по ночам на мою опухшую морду и вздыхает: ну, не директор магазина… Зато своя, собственная.
Подходит и ложится на грудь. У нее болит горло — воспаленная миндалина опухла и висит комом. Доктор Коля назначил лечение, и Монюня каждый день получает укол в жопку — это обидно. А еще она устала от ответственности, и ей хочется, чтобы ее тоже кто-то защитил. Обнял, поцеловал, приголубил и сказал, что всё будет хорошо — да так качественно сказал, чтобы Моня поверила.
Прям как я.
Монюня мурлычет, прячет мне в подмышку свою голову и тихонько засыпает. Да, я не директор магазина, а неизвестный писатель, но у меня подмышка тепленькая, и языком я треплю уж очень правдоподобно.