— Я Великий Нехочуха! — донеслось из старенького черно-белого телевизора.
Клим мельком уловил толстого мальчишку из мультика, и отжал кнопку. Экран погас, и на выпуклом стекле стал заметен слой пыли с мелкими бурыми брызгами. Наступила тишина, в которой раздавалось лишь мерное тиканье часов с кукушкой, и звук пилы, разрезающей кость.
Старуха оказалась объемной. Клим уже взмок, разделывая тело. Упаковочных пакетов не хватило и несколько частей пришлось просто положить друг на друга, что вызвало в нём волну раздражения. Он любил, чтобы всё было красиво уложено в прозрачный целлофан и перевязано кровавого цвета атласными лентами. Так получалось искусство. А теперь композиция выйдет незавершенной.
Клим дернул уголком губ, вдыхая медный запах вперемешку с другим, знакомым и родным, которым пропиталась квартира, но который он никак не мог распознать. Он вздохнул и принялся творить.
В этот раз пришлось повозиться, обстановка требовала нестандартного подхода. Квартира выглядела как музей — ковры на стенах, массивная деревянная мебель, книжный шкаф, заставленный сборниками сочинений классиков.
Клим дёрнулся, когда пространство прорезал оглушительный звон. Телефон у старухи тоже был из советских времен, дисковый массивный аппарат бледно-желтого цвета. Чертыхнувшись, Клим поднял трубку, не устояв перед соблазном услышать, как звучат голоса через такой аппарат.
— Мама? — сквозь треск с трудом слышался мужской бас. — У тебя всё хорошо? Мне сон дурной приснился, очень страшный сон, слышишь? Мы были в нашей старой квартире, той, помнишь, на Либкнехта? Все эти шкафы с книгами, которые ты заставляла меня читать, и мультик, мам! Помнишь, про Нехочуху! Ты всегда мне говорила, что я в него превращусь, если не буду слушаться. Мама! Там, во сне, мне было так страшно. Какой-то мужчина пришёл к нам. Опасный мужчина. Он представился сотрудником жэка и ты открыла, мама! Ты открыла, а он... Он бросился на тебя и... Я спрятался, мама, но я всё-всё видел, я всё видел... — Рыдания рвались сквозь треск помех, сливаясь с ними в мелодию. — Мама, мне так страшно, скажи что-нибудь, пожалуйста!
Клим положил трубку. Комната поплыла перед глазами, растекаясь красным маревом. Он упал и увидел себя, любовно раскладывающим свертки на кухонном столе, покрытом белой скатертью. Те, что остались неупакованными, он скинул на пол и ногой затолкал под стол. Отошёл в сторону, критически осматривая получившуюся картину, а потом резко повернулся.
Сидящий на полу Клим увидел на лице стоящего Клима свои глаза бутылочного цвета. Неподвижные и пустые, как потухший экран старого телевизора. Губы того Клима расползлись в улыбке. Он расставил руки и двинулся вперёд. Зажав в руке перочинный нож, Клим приготовился.
* * *
— Мне надо позвонить маме! — кричал Сергей, вырываясь из крепких рук.
Слезы и сопли мешались на его лице, горло саднило от крика.
— Вы не понимаете! Мне надо ей позвонить, она же не знает! Не знает! Ей нельзя открывать ту дверь!
— Заткнись, урод! — В руку воткнулась игла, и он обмяк, погружаясь в спокойствие и темноту.
— Что это с ним? — перекладывая тяжелое тело на носилки, спросил новенький санитар.
— Шизик, — безразлично ответил напарник, — толкай в мягкую, очнется, крушить все начнет. Мамашу его маньяк порешил, на его глазах. А этот тому маньяку нож в горло всадил... Только в голове у него все перепуталось. Вырос и сам пошел старух убивать, как тот. И звонил каждый раз на номер жертвы, так его и поймали. Но, как говорит профессор Некадемиков, разум когда-нибудь победит, и Мальцев отправится в тюрьму, где ему и место, — хохотнул он, сталкивая Сергея на мягкий пол. — Пошли, покурим. Через час очнется, еще представление увидишь.
* * *
— Не хочу! — кричал в мультике мальчишка. Сергей улыбнулся, когда мама погладила его по макушке, не в силах оторваться от черно-белого экрана.
В дверь позвонили и мама пошла открывать. Перед глазами поплыло, тело забила крупная дрожь при звуках низкого вежливого голоса:
— Я из жэка…
— Не хочу! — заорал Сергей, закрыв уши и глаза, — не хочу, не хочу, не хочу!
Но открыл глаза уже Клим.