I
Было еще утро; Уинстон пошел из своей кабины в уборную.
Оказалось, что это темноволосая девица.
С той встречи у лавки старьевщика минуло четыре дня.
Наверно, девица сломала руку, поворачивая большой калейдоскоп, где «набрасывались» сюжеты романов.
Видимо, она упала на сломанную руку.
Она смотрела на Уинстона умоляюще, и в глазах у нее было больше страха, чем боли.
Перед ним был враг, который пытался его убить; в то же время перед ним был человек — человеку больно, у него, быть может, сломана кость.
Рука.
— Она говорила так, словно у нее сильно колотилось сердце.
И лицо у нее было совсем бледное.
Лицо у нее немного порозовело; судя по всему, ей стало легче.
— Ничего страшного, — повторила она.
— Немного ушибла запястье, и все.
Привычка не показывать своих чувств въелась настолько, что стала инстинктом, да и происходило все это прямо перед телекраном.
И все-таки Уинстон лишь с большим трудом сдержал удивление: за те две-три секунды, пока он помогал девице встать, она что-то сунула ему в руку.
Что-то маленькое и плоское.
По всей вероятности, там что-то написано.
Он вернулся к себе, сел, небрежно бросил листок на стол к другим бумагам, надел очки и придвинул речепис.
Пять минут, сказал он себе, пять минут самое меньшее!
Что бы ни было в записке, она наверняка политическая.
Непонятно, зачем полиции мыслей прибегать к такой почте, но, видимо, для этого есть резоны.
Записка вовсе не от полиции мыслей, а от какой-то подпольной организации.
Идея, конечно, была нелепая, но она возникла сразу, как только он ощупал бумажку.
А более правдоподобный вариант пришел ему в голову лишь через несколько минут.
Она как будто не заметила его, и больше он туда не смотрел.
С подобными работами Уинстон справлялся хорошо, и на два часа с лишним ему удалось забыть о темноволосой женщине.
Но потом ее лицо снова возникло перед глазами, и безумно, до невыносимости захотелось побыть одному.
От слов «Я вас люблю» нахлынуло желание продлить себе жизнь, и теперь даже маленький риск казался глупостью.
Очевидно, что встречу, подобную сегодняшней, повторить нельзя.
Если бы он знал, где она живет и в котором часу кончает работу, то смог бы перехватить ее по дороге домой; следовать же за ней небезопасно — надо околачиваться вблизи министерства, и это наверняка заметят.
В конце концов он решил, что самым верным местом будет столовая.
Если удастся подсесть к ней, когда она будет одна, и столик будет в середине зала, не слишком близко к телекранам, и в зале будет достаточно шумно… если им дадут побыть наедине хотя бы тридцать секунд, тогда, наверно, он сможет перекинуться с ней несколькими словами.
На другой день женщина появилась в столовой, когда он уже уходил после свистка.
На следующий день она обедала в обычное время, но еще с тремя женщинами и прямо под телекраном.
Даже во сне он не мог отделаться от ее образа.
Облегчение приносила только работа — за ней он мог забыться иной раз на целых десять минут.
Может быть, ее распылили, может быть, она покончила с собой, ее могли перевести на другой край Океании; но самое вероятное и самое плохое — она просто передумала и решила избегать его.
Рука была не на перевязи, только пластырь вокруг запястья.
Он почувствовал такое облегчение, что не удержался и смотрел на нее несколько секунд.
Тем не менее когда Уинстон получил свой поднос и направился в ее сторону, она по-прежнему была одна.
Еще две секунды — и он у цели.
Молодой, с глупым лицом блондин по фамилии Уилшер, с которым он был едва знаком, улыбаясь, приглашал на свободное место за своим столиком.
Глупое лицо сияло в ответ. Ему представилось, как он бьет по нему киркой — точно в середину.
Но она наверняка видела, что он шел к ней, и, может быть, поняла.
И не зря: она сидела примерно на том же месте и опять одна.
Когда Уинстон с подносом отвернулся от прилавка, он увидел, что маленький направляется к ее столу.
Надежда в нем опять увяла.
Свободное место было и за столом подальше, но вся повадка маленького говорила о том, что он позаботится о своих удобствах и выберет стол, где меньше всего народу.
Маленький стоял на четвереньках, поднос его еще летел, а по полу текли два ручья — суп и кофе.
Но это было не важно.
Пятью секундами позже, с громыхающим сердцем, Уинстон уже сидел за ее столом.
Важно было заговорить сразу, пока никто не подошел, но на Уинстона напал дикий страх.
С первой встречи прошла неделя.
Она могла передумать, наверняка передумала!
И Уинстон и женщина усердно ели.
Уинстон заговорил вполголоса.
— Когда вы кончаете работу?
— Если в толпе, это не важно.
Не подходите, пока не увидите меня в гуще людей.
Просто будьте поблизости.
Амплфорт не заметил Уинстона и сел за другой стол. Женщина быстро доела обед и ушла, а Уинстон остался курить.
Больше они не разговаривали и, насколько это возможно для двух сидящих лицом к лицу через стол, не смотрели друг на друга.
Прошло пять минут после назначенного часа, а женщины все не было.
Вокруг постамента стояли телекраны.
Все на площади бросились в ту сторону.
Южная часть площади уже была запружена толпой.
Монгольские их лица смотрели поверх бортов печально и без всякого интереса.
Уинстон слышал, как они едут, но видел их лишь изредка.
Плечо женщины, ее рука прижимались к его плечу и руке.
Она сразу взяла инициативу на себя, как в столовой.
Полчаса поездом; со станции — налево; два километра по дороге, ворота без перекладины; тропинкой через поле; дорожка под деревьями, заросшая травой; тропа в кустарнике; упавшее замшелое дерево.
У нее словно карта была в голове.
В этих словах не было надобности.
Преобладающим чувством было обыкновенное любопытство.
Колонна подходила к концу.
Но в последний миг, пока толпа их еще сдавливала, она нашла его руку и незаметно пожала.
Длилось это меньше десяти секунд, но ему показалось, что они держат друг друга за руки очень долго.
Ему пришло в голову, что он не заметил, какого цвета у нее глаза.
Наверно, карие, хотя у темноволосых бывают и голубые глаза.
II
Уинстон шел по дорожке в пятнистой тени деревьев, изредка вступая в лужицы золотого света — там, где не смыкались кроны.
Под деревьями слева земля туманилась от колокольчиков.
Где-то в глубине леса кричали вяхири.
Он не сомневался, что она выбрала безопасное место.
Вообще трудно было рассчитывать на то, что за городом безопаснее, чем в Лондоне.
Телекранов, конечно, нет, но в любом месте может скрываться микрофон — твой голос услышат и опознают; кроме того, путешествующий в одиночку непременно привлечет внимание.
Часов у него не было, но пришел он определенно раньше пятнадцати.
Это было самое правильное.
Он сорвал колокольчик, потом еще один.
Это была она.
По-видимому, она здесь бывала: топкие места она обходила уверенно.
Уинстон шел за ней с букетом.
Нежный воздух и зелень листвы только увеличивали его робость.
Он подумал, что она ни разу не видела его при свете дня и на просторе.
Женщина отбежала в сторону и раздвинула кусты, стоявшие сплошной стеной.
— Я не хотела разговаривать по дороге, — объяснила она.
Смотрите, какие деревья.
— Верите ли, — сказал он, — до этой минуты я не знал, какого цвета у вас глаза.
К нему прижималось молодое тело, его лицо касалось густых темных волос, и — да!
— она подняла к нему лицо, и он целовал мягкие красные губы.
Она сцепила руки у него на затылке, она называла его милым, дорогим, любимым.
Он потянул ее на землю, и она покорилась ему, он мог делать с ней что угодно.
Потом прислонилась к нему и обняла его за талию.
Уинстон.
— Наверно, как разведчица я тебя способней, милый.
Скажи, что ты обо мне думал до того, как я дала тебе записку?
Своего рода предисловие к любви — сказать для начала самое худшее.
— Видеть тебя не мог, — ответил он.
Нет, ты правда так думал?
— Ну, может, не совсем так. Но глядя на тебя… Наверно, оттого, что ты молодая, здоровая, свежая, понимаешь… я думал… — Ты думал, что я примерный член партии.
Знаешь, очень многие девушки именно такие.
— Все из-за этой гадости, — сказала она и, сорвав алый кушак Молодежного антиполового союза, забросила в кусты.
Она будто вспомнила о чем-то, когда дотронулась до пояса, и теперь, порывшись в кармане, достала маленькую шоколадку, разломила и дала половину Уинстону.
Еще не взяв ее, по одному запаху он понял, что это совсем не обыкновенный шоколад.
Первый кусочек шоколада растаял у него на языке.
Но что-то все шевелилось в глубинах памяти — что-то, ощущаемое очень сильно, но не принимавшее отчетливой формы, как предмет, который ты заметил краем глаза.
— Ты совсем молодая, — сказал он.
Что тебя могло привлечь в таком человеке?
— У тебя что-то было в лице.
«Они», по-видимому, означало партию, и прежде всего внутреннюю партию, о которой она говорила издевательски и с открытой ненавистью — Уинстону от этого становилось не по себе, хотя он знал, что здесь они в безопасности, насколько безопасность вообще возможна.
И его это не отталкивало.
Это было просто одно из проявлений ее бунта против партии, против партийного духа и казалось таким же здоровым и естественным, как чихание лошади, понюхавшей прелого сена.
Они ушли с прогалины и снова гуляли в пятнистой тени, обняв друг друга за талию, — там, где можно было идти рядом.
Пока мы не на лужайке, сказала Джулия, лучше вести себя тихо.
Они стояли в орешнике.
Солнце проникало сквозь густую листву и грело им лица.
Уинстон смотрел на луг, лежавший перед ними, со странным чувством медленного узнавания.
— Это просто так. Это место я вижу иногда во сне.
Метрах в пяти от них, почти на уровне их лиц, на ветку слетел дрозд.
Он был на солнце, они в тени.
Уинстон и Джулия прильнули друг к другу и замерли, очарованные.
Иногда она замолкала на несколько секунд, расправляла и складывала крылья, потом раздувала рябую грудь и снова разражалась песней.
Уинстон смотрел на нее с чем-то вроде почтения.
Что ее заставляет сидеть на опушке необитаемого леса и выплескивать эту музыку в никуда?
Он подумал: а вдруг здесь все-таки спрятан микрофон?
Они с Джулией разговаривали тихим шепотом, их голосов он не поймает, а дрозда услышит наверняка.
Может быть, на другом конце линии сидит маленький жукоподобный человек и внимательно слушает, — слушает это.
Она лилась на него, словно влага, и смешивалась с солнечным светом, цедившимся сквозь листву.
Талия женщины под его рукой была мягкой и теплой.
Где бы он ни тронул рукой, оно было податливо, как вода.
Что-то спугнуло дрозда, и он улетел, шурша крыльями.
Уинстон прошептал ей на ухо: — Сейчас.
Джулия повернулась к нему.
Это было почти как во сне.
Ее белое тело сияло на солнце.
Но он не смотрел на тело — он не мог оторвать глаз от веснушчатого лица, от легкой дерзкой улыбки.
Он стал на колени и взял ее за руки.
— Нет, с этими сволочами — нет.
Это бывало у нее десятки раз — жаль, не сотни… не тысячи.
Он потянул ее вниз — теперь оба стояли на коленях.
Хочу, чтобы добродетелей вообще не было на свете.
— Ты любишь этим заниматься?
Это он и хотел услышать больше всего.
Уинстон проснулся первым.
Короткие темные волосы были необычайно густы и мягки.
Молодое сильное тело стало беспомощным во сне, и Уинстон смотрел на него с жалостливым, покровительственным чувством.
Прежде, подумал он, мужчина смотрел на женское тело, видел, что оно желанно, и дело с концом.
Это был удар по партии.