ВАНЮШКА открыл глаза, прислушался: «Где же наши?» Вчера в той стороне, откуда стреляет большая пушка, отчётливо слышалась русская речь. Но уже темнело, идти дальше было рискованно. Ваня выбрал густую размашистую ель, что опустила сучья до самой земли, забрался под неё и, завернувшись с головой в плащ-палатку, уснул, как в воду канул.
Просыпаться было труднее. Утро выдалось серым, накрапывал дождь. Точно в атаку, уходили на запад лохматые, злые тучи. Откуда-то тянуло дымком.
С тех пор когда Ванюшка услышал про войну и с твёрдым намерением стать красноармейцем сбежал из детского дома под Белгородом, прошли месяцы скитаний. Он не раз уже пристраивался к воинским частям, но каждый раз командование избавлялось от него, предлагая эвакуироваться в глубокий тыл. И снова ночёвки в банях, заброшенных сараях, стогах сена, просто в лесу. Ваня научился за это время по запаху дыма безошибочно угадывать близость жилья.
Он глубоко вздохнул. Дым был берёзовый, вкусный. Ванюшка встал, но, покачнувшись, прислонился к ёлке — вторые сутки он ел одни сыроежки. В голове шумело. С минуту постояв, он протёр глаза, бережно свернул плащ-палатку, подаренную старшиной-пехотинцем, и пошёл, пробираясь сквозь кусты на «голос» большой пушки. «Неужто к немцам опять выйду? Как под Касторной?..»
Вспомнились события последних дней. Недалеко от какой-то деревни на обочине дороги сидел мальчишка в красноармейской пилотке со звёздочкой. Ванюшка хотел пройти мимо, но тот спросил: «Пацан, курить есть?» — «Нету. Я и не рубал со вчерашнего дня, кишка кишке шиш кажет». — «Иди сюда, посиди, у меня тут есть на завёртку...»
Мальчишка, не торопясь, достал из широченных (наверное, отцовских) штанов зелёный кисет, газетную бумагу, сложенную гармошкой, свернул цигарку, заклеил языком и протянул Ванюшке. Тот покраснел до ушей, сомневаясь, уж не подвох ли тут какой, и сказал: — «Кури, я потом похватаю». Но мальчишка сунул ему папироску в руки, важно хлопая себя по карманам. «Прикурить-то нечем?» — спросил Ванюшка.
Суровое лицо мальчишки просветлело, в руках его появилась блестящая зажигалка, и живой синий огонёк забился на ветру.
«Вот это вещь», — похвалил, прикуривая, Ванюшка. «Как тебя звать?» — спросил мальчишка. «Иван». — «А меня — Гришка». — Мальчишка опять нахмурился и с минуту молчал.— «Папаню моего Иваном звали», — вздохнул он.
В воздухе нарастал гул армады вражеских самолётов. Гришка посмотрел в небо из-под ладони: «Опять Елец бомбить пошли, гадюки. Эх, мне бы наган, семь раз подряд стрелять можно».
Гришка прицелился из воображаемого нагана.
«Знаешь что, айда вместе на Касторную... — встрепенулся он вдруг. — Там наши эшелоны грузятся...»
Проселочные дороги были забиты беженцами. Мальчишки несколько раз приставали к группам, чтобы поесть, а потом снова шли к станции Касторная. Когда до нее оставалось пять-шесть километров, они вышли на полотно железной дороги и топали, думая, где бы достать хоть какой-нибудь еды.
Прошли небольшой мости — вдруг сзади: «Хальт! Хенде хох!» Настоящий, живой немец, с настоящим вороненым автоматом, повел их на станцию.
«Меня уже один раз ловили, — шепнул Гришка. — Меньше говори, больше плачь и кричи: "Мама там, мама уехала, а я остался"».
В комендатуре заметили звёздочку на Гришкиной пилотке. Оторвали и прицепили немецкого орла.
Тут мальчишки задали такой концерт, что их приказали выгнать и конвоировать за станцию.
Где-то теперь Гришка? Они на ходу пытались сесть на поезд. Гришка был сильнее, он уехал, а Ванюшка остался...
— Стой, кто идёт?
Ванюшка вздрогнул и заплакал по-настоящему, тоненько и протяжно, как и положено плакать на тринадцатом году жизни детям, попавшим в большую беду.
КОМАНДИРУ танковой роты лейтенанту Улябину ничего не стоило накормить приёмыша, вымыть в бане и дать задание старшине подобрать для него всё самое маленькое, начиная с белья и кончая пилоткой. Но как оставить мальчишку в боевой части — вот тут задача.
Доложил командиру второго батальона, подполковнику Фирсову:
— Шустрый мальчишка. Мечтает стать разведчиком, товарищ подполковник.
— Всё это так, товарищ Улябин, но каким опасностям каждый день будем мы подвергать парнишку... — Он подчеркнул «каждый день».
Подполковник задумался, барабаня пальцами по столу.
— Говорите — шустрый? Пусть попробует лично подойти к командиру бригады. Полковник Телюков сам много перенёс в детстве, может, и оставит.
Сердце готово было выпрыгнуть из груди, когда Ванюшка появился перед командиром бригады и попросил разрешения обратиться.
— А ты откуда ещё такой боец взялся? — спросил полковник, и все наставления лейтенанта Улябина вылетели у Ванюшки из головы, язык будто присох к нёбу. Он стоял и смотрел на блестящие сапоги полковника.
— Возьмите меня в разведчики, — наконец выдавил он и тут же выругал себя: начать он должен был совсем с другого.
— Так ты и винтовки не поднимешь, — сказал уже более мягко полковник.
Ванюшка перевёл взгляд на подтянутую фигуру полковника, на белый подворотничок и, наконец, на чисто выбритое лицо.
— Подниму, я еще в детдоме значок ГТО имел.
— В детдоме, говоришь? Так вот и надо тебе быть в детдоме где-нибудь на Урале, учиться да в лапту играть...
— Все так говорят, только бы отвязаться. А я не хочу даром хлеб есть. Все боятся за меня, а чего бояться, когда я сам ничего не боюсь.
— Так-таки ничего? — улыбнулся полковник. — Кто тебя прислал ко мне?
— Я сам пришёл, ни один часовой не заметил, — соврал Ванюшка, чтобы не выдать лейтенанта Улябина.
Полковник опять улыбнулся.
— Как твоя фамилия?
— Наумов.
—- Ну вот что, Наумов, иди вон в ту землянку к начальнику штаба, я ему позвоню, куда тебя определить.
— Не пойду я к вашему начальнику штаба, и не звоните. Знаю... Хотите, чтобы он меня в глубокий тыл направил. Всё равно на фронт убегу!
И уже без всякого военного этикета Ванюшка отвернулся, смахнул слезу и пошёл в лес, не разбирая дороги.
Полковник посмотрел ему вслед, покачал головой.
— Товарищ Устинов, — сказал он вестовому, — догоните и доставьте мальчишку в роту Улябина. Командир роты пусть явится ко мне.
ШЕЛ август 1943 года. Пылили выжженные солнцем, изрытые войной степи Поволжья. Сюда, в самую гущу боёв, была направлена 107-я танковая бригада 16-го танкового корпуса.
Балки с узкими перелесками, как две капли воды похожие друг на друга. В одной из них приютилась станция Котлобань. От станции давно ничего не осталось, но за балку шли ожесточённые бои. То и дело переходила она из рук в руки.
К концу дня командиру бригады доложили, что противник из балки окончательно выбит и пехота закрепилась на третьей линии его обороны. Потеряны три танка, два на своей территории, а третий (командира роты Улябина) подбит на нейтральной зоне. Судьба экипажа неизвестна.
В разведвзвод роты управления поступило приказание: выяснить судьбу экипажа и состояние машины.
Идти на задание надо было ночью, чтобы не попасть под прицельный огонь противника. Командир взвода решил послать на операцию двух разведчиков.
— Товарищ лейтенант, пошлите и меня третьим, я хорошо знаю местность, — вызвался боец Наумов.
За год он повзрослел, вытянулся, ему уже стукнуло четырнадцать лет. Это был уже настоящий боец в ладно пригнанном обмундировании. На груди поблёскивала медаль «За боевые заслуги».
— Они справятся вдвоём, — возразил командир взвода.
— Улябин мой второй отец, я первым должен знать что с ним, — решительно повторил свою просьбу Наумов.
— Хорошо, идите, — сдался лейтенант и подумал: «Влетит мне от командира бригады, если узнает... Полковник в самой тяжёлой боевой обстановке ухитряется оберегать парнишку...»
Ночь была тёмной. Со стороны Каспия тянулись набухшие тучи. В одиннадцать подошли к боевому охранению на передовой.
— Ни пуха ни пера, — сказал вполголоса офицер, сопровождавший разведчиков до нейтральной зоны.
Когда остались одни, Наумов сказал:
— Ребята, я точно знаю, где находится танк. Ещё днём всё тут облазал. Поползу-ка я один, а вы тут останетесь. Разведаю, что там случилось с Улябиным, и через сорок минут обратно. Идёт?
— Пожалуй, верно ты говоришь, — отозвался бывалый разведчик старший сержант Хорев. — Раз ты дорогу к танку знаешь, мы тебе явно обуза. Только вот что: если тебя не будет через сорок минут, ждём ещё двадцать. Не придёшь — идём вслед за тобой. А на случай разминёмся — жди нас здесь. Ориентир — вот это дерево с отбитой верхушкой; видишь, как оно выделяется на фоне неба.
— Договорились. Сейчас десять минут двенадцатого. — И Наумов растаял в темноте.
Через каждые десять — пятнадцать пластунских шагов короткая передышка: надо прислушаться, вглядеться в темноту. Метрах в пятистах немецкая передовая, она хорошо просматривается по разноцветным струйкам трассирующих пуль. Наша передовая молчит, с вражеской — то и дело слышны короткие автоматные очереди и пули почти беспрерывно посвистывают над степью. «Впереди должен быть куст. Точно, вот он. На девяносто градусов влево... камень. Метров через сто от него в маленькой впадине стоит наш танк».
Кругом машины — высохшая трава. Значит, танк не горел. Башня на месте, оружие направлено к немецкой передовой. Убитых не видно. Наумов ещё раз, уже вплотную, ползёт вокруг танка.
Всё ясно: с переднего катка сорвана гусеница. Привычной рукой прощупывает, цел ли сам каток. Каток на месте. Где экипаж? Поднимается к смотровой щели. Как будто слышен какой-то стук. Нет, это стучит сердце. Опять прислушивается — тихо. Легонько стучит по триплексу смотровой щели.
— Ребята, я Наумов.
Вместо ответа поднялась крышка люка:
— Где ты, Ванюшка? — голос капитана Улябина.
— Товарищ капитан, что с вами?
— Живы, только ранены двое. Иди доложи, что мы могли бы уйти и раненых утащить, — машину жаль бросать: вся на ходу, только два трака на правой гусенице сменить. Пусть пришлют траки, попробуем на месте исправить и к утру своим ходом уйти.
— Есть, товарищ капитан!
И как будто светлее стало в степи, вроде и пули перестали свистать. Живы!
— Ты что, на разведку пошёл или на прогулку? Почему в рост идёшь? — услышал он рядом голос Хорева.
Но когда Ванюшка, присев, стал объяснять, старший сержант сам прервал его:
— Подожди, подожди, малый, своим ходом говоришь?.. — Несколько секунд Хорев молчит и потом чётко приказывает: — Боец Наумов, оставайтесь здесь, без меня никуда, понятно? Мы с Сенькиным принесём по траку. Кажинный трак двадцать четыре кило. Тебе не сдюжить.
Долгий час ожидания, и наконец такая приятная ругань Хорева:
— Фу, будь они прокляты! На кой леший эти железяки такими тяжёлыми делают? Хотя бы алюминиевые, что ли, клепали...
И тут опять удивил старшего сержанта Наумов.
— Вы отдыхайте, теперь я один потащу.
— Как один? Мы вдвоём чуть кишки не надорвали, а ты один.
— Положу на плащ-палатку и потяну потихоньку. Я маленький, меня немцу тяжелее заметить, а шуму наведёшь — всё дело погубить можно.
— И жалко мне тебя, да что поделаешь, не у тещи на блинах. Только вот что, два сразу тебе не утащить, давай по одному. И тут же обратно! — приказал Хорев. — Они там без тебя справятся.
Ванюшка отполз на несколько десятков метров, волоча за собой трак. Стало ясно, что и так ему не дотащить. Вспомнилась пословица капитана Улябина: «Кому дома помирать, того пуле не сыскать». Он встал на ноги, впрягся в плащ-палатку и... повёз свой груз, низко нагибаясь к земле.
Шесть раз за ночь Ванюшка шёл почти на верную смерть, но она щадила его. В разведку да два раза с траками, да три раза порожнём к своим.
— НА ЗНАМЯ — равняйсь!
Замерла в строю 107-я гвардейская танковая бригада.
— Боец разведвзвода Наумов, выйти из строя!
Ночью билось спокойно, а вот тут замерло сердце у левофлангового.
— ...в результате проявленного мужества, находчивости и военной выучки боец-разведчик Наумов Иван Семёнович обеспечил ремонт танка в непосредственной близости от противника и возвращение машины в строй... Наградить орденом «Красной Звезды» и присвоить звание «младший сержант».
ВОТ ОН глядит с фотографии в день получения своего первого ордена — младший сержант Наумов. Улыбаться пока еще нечему, — впереди враг, жестокий и сильный, впереди еще много таких ночей. Переправа через Днепр и еще один орден «Отечественной войны второй степени». Впереди бои за Берлин, потеря второго отца — капитана Улябина, потеря родного брата Николая...
Демобилизовался Наумов в семнадцать лет.
Сейчас Иван Семёнович Наумов — главный механик строительного управления № 45 Треста № 36 Главзапстроя. О своих военных заслугах рассказывать не любит. Стесняется.
Николай ЮПАШЕВСКИЙ (1973)