Глава вторая.
Шолохов меня не отпускает. Только на телефон свой отвечает насчет проходок
высокопоставленным гостям. А у меня есть минутка, чтобы ответить на смс. Бросаю взгляд в телефон, а там уже сообщение от Женьки.
«Хай, бейба! Я уже еду! Купила тухлые помидоры! Вдруг народ забудет, как нужно встречать будущую звезду. А после премьеры закатим вечеринку. И Толю твоего возьмем. Зажжем, подруга!»
Мне уже страшно. Хотя идеи подружки сожительницы всегда меня пугают до дрожи.
О чем ей и пишу с тихой улыбкой. И телефон тут же отбирают.
— Ты должна страдать! А не портить грим своей улыбкой! — орет мне в лицо
Шолохов, пихает гаджет обратно и марширует к рубке светорежиссера.
Ладно хоть не забрызгал ядом. Он может. Хотя надо признать, когда смеется, он становится почти красивым.
— Мне кажется ты ему нравишься, — Толя. Отлепляется от стены и подходит близко.
– Он орет так эмоционально только на тебя.
— Ты просто давно не был на его занятиях. Там он не только орет, но и кидается стульями.
— О, Боги, — смеется Толя и проникновенно смотрит мне в глаза. Ну, давай, вот именно сейчас самое время.
– Как ты выжила?
— Мне не привыкать к тирании.
— Отец, — улыбается он и вот здесь я не могу соврать.
— Мужчина.
— Оу, — поднимает он руку к голове, как обычно делает, но вспоминает про лак и смеется в кулак. – Черт… Я был уверен…
Уверен, что я девственница. Кто бы сомневался.
— Это проблема? Теперь ты не ждешь моего «да»?
— Да, нет, — неловко смеется он, просто я бы был настойчивее и уже бы ждал
другого «да». Нина, послушай…
— На сцену! Толя! Перед спектаклем в душ. И ручкой поработать. Не хватало, чтобы зрительницы на твой стояк смотрели, а не на сцену.
— Деликатность — это не ваше, Костя.
— Да я деликатен как никогда! Иначе бы сказал, что уже собираюсь сварить твои яйца, чтобы ты их к Пермяковой не подкатывал. На сцену я сказал!
Сцена. Сцена. Сцена. Зритель требует хлеба и зрелищ. А мне хочется стать достойной их внимания. Но эта роль...
Я не хотела ее. Уж слишком мне близка героиня. Я чувствую ее терзания. Боль.
Страх.
Да, со сцены кажется, что я вжилась в эту роль, с первого раза понимаю
поставленные режиссером задачи. Только вот… Это не игра. Я и есть бесприданница.
Оскверненная и убитая. Самое легкое в этой роли умирать. Быть подстреленной тем, кому я не досталась. Тем, кого опозорила своим выбором мужчины. Тем, что стала предметом жребия.
И только падая в нишу в сцене, имитирующую воду, мне кажется я бы могла
побороться. Чуть вильнуть в сторону. Не дать себя убить и прыгнуть в реку сама. Уплыть и действительно начать жить с нуля.
Наверное, потому что в отличие от героини я даю себе шанс отмыться от ментальной грязи. В отличие от героини я хочу жить.
Зал взрывается аплодисментами и я, лежа на матах, в темноте, улыбаюсь. Реву, что в первый раз в жизни я сделала что-то по-настоящему достойное.
Чувствую на запястье захват и дергаюсь.
— Пока никто не слышит, я скажу, — в темноте голос Шолохова звучит горячим
шоколадом. – Ты эту роль как будто через себя пропустила. Просто неподражаемо.
— Пока никто не слышит, я скажу. Вы великолепный учитель.
Его пальцы на этих словах сжимаются крепче, стискивая кожу. Но в следующий миг он вытягивает меня из-под сцены, бросает последний взгляд и пропускает вперед. Чтобы я поднялась на общий поклон.
И там, в шуме оваций и слепящем свете прожектора я вижу силуэты. Мама, папа, Женя. Такая же разгильдяйка, но мужиков не таскает, за что ей моя благодарность и стряпня.
И ощущая, смутное волнение, бегаю глазами по залу, чтобы уловить еще один
силуэт. Но глупости.
Такому человеку нечего делать в Новосибирске. Тем более нечего делать в театре. На спектакле бывшей невесты, что поступила не так, как он хотел.
И это хорошо, потому что он мог все испортить. Ведь в памяти до сих пор живо, как он испортил мой первый поход в театр. Уничтожил в корне всю радость.
В гримерке ликование. Все рады закончить рабочий день, а на меня опускается тьмой тоска.
Возможно, потому что я все еще чувствую боль бутафорского выстрела.
Он как нить, связующая прошлое и настоящее. И я до сих пор помню ту боль, что я никому не показала.
Помню, что просто, как человек получивший ранение, но не сразу его осознавший, заморозила сознание. Ровно до того момента, когда осталась одна.
Вот тогда меня прорвало. Даже сейчас я ощущаю ту боль в груди, словно пулю я пустила не в своего жениха, а в себя.
— Нина, — заглядывает Толя, когда все уже ушли. – Там твоя Женя меня атакует.
Я смеюсь, быстро стерев слезу и беру сумочку. А оттуда начинает жужжать телефон.
Надеваю зимние ботинки, достаю свой самсунг. Замираю, прочитав несколько слов с незнакомого номера. Потом снова. И снова. Словно каждая буква клеймо выжженное на коже.
«Мне понравилось смотреть, как ты умираешь». Читать следующую главу 3.