В щенячьем, то есть, дошкольном возрасте я был тихим, послушным и тщедушным ребёнком. У таких чад обычно нет проблем со взрослыми, хотя они часто бывают биты сверстниками. Однако несколько, по всей видимости, врождённых способностей и наклонностей сильно осложняли мою жизнь. Я любил бродить и иногда в своих вояжах добирался до мест, действительно противопоказанных для пятилетних детей. У меня отсутствовал страх перед высотой и темнотой. Глаза и руки были вполне обычными, но вкупе они образовывали метательный механизм, не знавший промаха – кидая камень в человека, я всегда попадал в голову. Я не знал границ допустимого, и как-то раз мы, с моим двоюродным – Сергеем Малкондуевым – повесили Кампучия.
В игре «казаки-разбойники» он был пойман, подвергнут допросу с пристрастием, и, как шпион, отказавшийся – не выдал пароль – от сотрудничества, приговорён к смертной казни через повешенье. Если бы не своевременное появление нашего дядьки Мади́на, решение военно-полевого суда, несомненно, было бы исполнено. Лишь благодаря случайному спасению парень дорос до центнера с лишним, научился крутить сальто и вполне заслуженно получил прозвище балкарского Саммо Хунга.
В целом, я часто нуждался в надёжном убежище и надёжной защите. Небо оказалось милостиво – они у меня были. Невероятный по размерам пёс по кличке Волчок со своей конурой. Его мать – Гырна́у – кавказская овчарка нашего родственника Колле́та, браконьера и убийцы медведей. Отец – неизвестный волк огромного роста и мощи. В последнем можно не сомневаться, ибо сука Колле́та славилась тем, что одним щелчком челюстей перекусывала позвоночники пристававших к ней кобелей.
Волчок тоже не остался обделённым природой. Мы с Серёгой иногда катались на нём, осёдлывая гиганта со стула или с крыльца. Ограды дворов – а они достаточно высоки в балкарских сёлах, выше среднего мужского роста – препятствием для него не служили, поэтому в радиусе ста-ста пятидесяти метров от усадьбы бабушки я мог сколь угодно вольно разговаривать с любыми мальчиками, даже со старшеклассниками. Волчок не сидел на цепи и, унаследовав тончайший слух диких предков, без труда различал нотки агрессии в голосе человека, общавшегося со мной. Звать его в критические моменты не приходилось. Пёс сам перепрыгивал забор и подбегал неторопливой пружинистой трусцой. Он предпочитал молчать, но, встав рядом, каждый раз очень внимательно осматривал моих собеседников.
Голос подавал только в тех случаях, когда маленького вредителя, спрятавшегося в его жилище, обнаруживали жаждущие личного контакта. Волчок выбирался из конуры и делал несколько шагов к посягнувшему. Хвост вытягивался горизонтальной струной, голова и глаза опускались к земле. Если этого оказывалось недостаточно, он начинал рычать. Где-то, в глубине груди на низких басах рокотали большие барабаны, к ним подключались всё новые и новые. Если оппонент не ретировался – отец и дядья иногда упорствовали в своих педагогических порывах – глухой нутряной рык взрывался оглушительным рёвом, и пёс резко кидался на потенциального обидчика. Вернее, он обозначал этот рывок, и делал паузу, позволявшую возобладать разумному подходу к ситуации.
До конца реализованную атаку я наблюдал только один раз, и результат её был плачевен. Это был чужой человек, старьёвщик, разъезжавший по селу в поисках утиля. Его запряжённую осликом повозку сопровождал здоровенный барбос. Мужику хватило совести обмануть меня, отдав за большой оцинкованный таз и старый медный кувшин всего один воздушный шарик. А потом, после того, как я бросил в него камнем – с обычным результатом – ему хватило ума погнаться за мной. Сам он отделался растерзанной в хлам рукой, а вот его бедный охранник отправился прямиком в собачий рай.
Волчок сопровождал меня во всех походах, и несколько раз его присутствие спасло от крупных неприятностей со стаями одичавших собак, обитавшими на свалках в пойме Шалушки. Он участвовал во всех моих предприятиях и даже помогал воровать: свинцовую чушку у соседа Исмаила, кролика у Мусы, куст красного крыжовника у Лейли-знахарки. Запряжённый в сани, Волчок тягал их часами, и на любой скорости чётко рассчитывал вхождение в поворот, исключая опрокидывание ведомого экипажа. Зимними днями на улице я доводил свои пальцы до полного онемения, звал пса и отогревал кисти в его пасти. Волчок давился и кашлял, но смирно стоял передо мной, исполняя неизвестный долг и погружая свидетелей в ужас. Прохожие не верили, что страшное создание, обладающее совершенно дикими жёлтыми глазами и оскалом большой белой акулы, не хочет отхватить мои руки по самые локти.
Я долго находился в неведении по поводу причин такого отношения Волчка к моей особе. Совершенно недавно, где-то за год до смерти отца, мы разговорились о собаках, когда-либо встреченных нами. Он тоже любил их. В его казахстанском сиротстве остался большой белый алабай, спасший ему жизнь, пожертвовав собственной. Кангауров-старший о преданности полуволка сказал, что иначе быть не могло. Оказывается, мы познакомились, когда мне ещё не стукнул год, и я только-только начал ползать по полу. А тогда, в феврале 1965 пришёл страшный балдражю́з. Балдражю́з – конец февраля-первая половина марта. В горах говорят: «Будь в любом месте, ходи, где хочешь, но в балдражюз сиди дома!». Пожалев ещё слепого кутёнка, привезённого из Нижнего Чегема, бабушка – какой бы яростной мусульманкой она ни являлась – занесла его в дом.
Волчок до самого лета прожил со мной. Я был первым живым существом, которое он увидел, открыв глаза, был первым, кто укусил его, первым, кого укусил он. Мы ползали по тёплому полу бабушкиного дома, и я стал вожаком, потому что был больше и сильнее. Мы ползали по тёплому полу, и щенок быстро догнал и перегнал меня. И стал защитником, потому что был умнее и добрее. Пёс явно помнил забытое мной – наше младенчество.
Когда пришло время школы, я целый год не приезжал в Яникой. Судя по рассказам старших, характер Волчка испортился. В нём брала верх папашина кровь. Передушил всех крупных кобелей в округе, в него несколько раз стреляли. Потом подкинули во двор отраву. Инстинкты спасли полукровку – он не тронул ядовитое мясо. Но приманку проглотил Джек – спаниель дяди Мажита. Попытки отпоить собачонку айраном не удались.
И Волчка, от греха подальше, отправили на Белую Речку – старший брат моей матери, Мида, работал там лесничим. Пса посадили на цепь, и он очень быстро озверел. Уже через пару месяцев его кормили, шваброй подвигая чугунок с варевом к оскаленной морде. Мида жаловался, что толку от зверя никакого – волк не отпугивал людей гавканьем, а ложился в засаду с намереньем порвать насмерть неосторожно приблизившуюся добычу.
Последний раз видел его, когда учился в третьем классе. Мы с бабушкой приехали на кордон и, зайдя во двор, я первым делом направился к большой конуре, стоявшей под навесом, на дальнем конце длинного повода из толстой катанки. Мида не обманывал – в какой-то момент из-за кустарника, росшего у стены, молча выскочила серая стремительная тень и кинулась ко мне. Бабушка остановилась, схватившись за сердце, дядька метнулся в дом за ружьём. Когда он появился на пороге, Волчок стоял передо мной, я обнимал его за шею, а пёс, скуля и повизгивая, облизывал моё лицо…
Через день мы уехали от Миды. И Волчок ушёл в лес. Порвал ошейник и ушёл. После того, как я узнал, кем приходился ему, мне всё время кажется, что он мог сделать это и раньше. В любое время. Но хотел попрощаться и поэтому ждал нашей встречи. Надеюсь – я не появился слишком поздно, и Волчок ещё успел пожить для себя. Хоть пару лет.