Желание посетить Японию Верещагин озвучивал, когда ему было ещё 32 года. В марте 1874 он пишет художнику И.Н. Крамскому:
«….хочу объехать Амур, Японию, Китай, Тибет и Индию и отправляюсь на этой неделе»
Тогда всё ограничилось Гималаями и Индией, а в саму Японию художник попал на свое шестидесятилетие в августе 1903 года, накануне русско-японской войны. Художник планировал пробыть в Японии полгода, но в связи с нарастающим напряжением русско-японских отношений был вынужден досрочно вернуться в Россию 30 ноября 1903 года.
Из путешествия Верещагин привез с собой более 20 нарисованных им этюдов, огромное количество японских предметов искусства и быта , а также путевые заметки, которые он назвал «Из записной книжки».
Опираясь на них (оригинальный полный вариант, хранящийся в отделе рукописей Третьяковской галереи), а также на различные письма художника, мы расскажем о его впечатлениях от Страны восходящего солнца.
Сразу хочется сказать, что по нынешним меркам записки В.В. Верещагина достаточно неполиткорректны. Вот как он пишет о японских мужчинах:
«С чем трудно примириться, к чему не скоро привыкнешь в Японии, это с авторитетом и значением этих маленьких, положительно обезьянообразных людей, часто изображающих известных воинов, прославившихся в дипломатии или на поприще внутренней деятельности графов, майоров и князей. Наш капитан, например, по-видимому сведущий в морском деле человек, представлял из себя такую несчастную тщедушную фигуру, что только по занимаемому им почетному месту за столом или на рулевом мостике приходилось признать в нем важного по обстоятельствам чиновника, а не взрослого малайского мальчишку с улицы. Помощник его был такой же. Все они злоупотребляли словом all right, но дальше этого не шло»
К японским женщинам Верещагин менее строг:
«В Японии, на мой взгляд, нет красавиц, зато много очень миловидных женщин, однако скоро стареющих. В этом отношении они сходны с француженками, между которыми тоже, при отсутствии высокой красоты, масса хорошеньких. Но француженки при этом сохраняют свою свежесть, тогда как японки блекнут поразительно быстро: в 30 лет, когда европейки вступают в бальзаковский [возраст], пышно распускаясь чертами лица с линиями всего тела, charme японской belle пропадает, лицо, фигура, походка устают как-то и выцветают. Японские женщины, видимо, рано устают. Одновременно, напр[имер], работают, имея на себе ребенка, [который] подвязанный сзади должен прямо действовать на спинной хребет»
Путешествуя по Японии на поезде, Верещагин отмечает, что «поезд пошел очень быстро, и сравнить нельзя с черепашьим ходом наших русских железных дорог, особенно хорошо то, что на станции стоят неподолгу».
Из окна поезда художник любовался японскими пейзажами и отмечает хозяйственность японцев:
«Везде рисовые поля, обрабатываемые с такой тщательностью, с такой любовью, что любо смотреть. Очевидно, всякая лишняя травинка устранена, своевременно выдернута, и каждый квадратик рисового посева обсажен зеленым бордюром бобов, картофеля или иного овоща. Площадки посева на разных высотах, и каждая, конечно, хорошо орошается; рис поспевал уже, и урожай, по-видимому, был хорош — желтоватая зелень риса составляла очень приятный для глаза контраст с густой зеленой краской бордюра из бобов и др[угих] овощей.
Между полями и отдельные дома, и поселения смотрятся чисто и уютно, нашей бедности с разваливающимися крышами и подгнивающими покосившимися сараями и гуменниками не было видно».
Основным интересом Верещагина в Японии стал храмовый комплекс на горе Никко, где были захоронены сёгуны династии Токугава, включая основателя этой династии — Токугава Иэясу.
По прибытию в город Никко художник заселился в гостиницу, отметив её дешевизну и качество сервиса, а наутро, обзаведясь гидом из гостиницы, пошёл осматривать храмы.
Комплекс произвел на Верещагина смешанное впечатление, с одной стороны:
«Общий вид японских построек не производит грандиозного впечатления, по крайней на наш взгляд, воспитанный образцами греческой и римской архитектуры, но отдельные части — morceaux, как говорят французы, — замечательно хороши».
«Входные ворота (вероятно, имеются в виду Ёмэймон) на второй двор, которыми восхищаются туземцы и многие из европейцев, мне не особенно нравится: я нахожу верх тяжелым и вычурным; мифологические животные, горельефом обходящие всё здание и составляющие главное украшение его, чересчур своеобразны, прямо уродливы, но самые двери, а также колонны, украшающие низ, очень хороши».
С другой стороны, конкретные детали построек, резьба и внутренняя отделка храмов порадовали художника. Так, Верещагин пишет:
«Впереди забор, окружающий главный храм, наполовину ажурный, наполовину сплошной, весь расписанный, с горельефными сценками из жизни птиц, главным образом долгохвостых фазанов и иногда павлинов. Просто трудно передать наивную прелесть этих изображений и техническое совершенство исполнения их — много могло бы быть принято за окаменелую натуру. Рисунок этих птиц, их выражения, позы, робко шаловливые у птенцов, заботливые, часто боевые у самцов и самок, так подмечены и переданы, как мог исполнить только большой мастер, в Европе несомненно заслуживший бы славу и деньги, а здесь, вероятно, оплаченный грошами.»
Чтобы иметь возможность написать несколько этюдов внутри храмов, Верещагину пришлось использовать свои знакомства в высших дипломатических кругах для получения соответствующего разрешения.
Здесь в Никко Верещагин отмечает тягу японцев к изящному:
«<….> храмы Никко посещаются столько же из религиозного чувства, сколько из желания удовлетворить потребность восторженного поклонения изящному, бесспорно врожденному в народе. Красивый пейзаж, великолепный храм, изящный букет и т.п. непременно приковывают внимание и японца и японки, и они в состоянии предаваться нелицемерным восторгам от всего этого. И не только в высших, обеспеченных классах, но и в низших, недостаточных, в которых забота о насущном хлебе, казалось, должна была бы вытеснить наслаждения чисто отвлеченного созерцательного характера».
Тематика остальных эскизов Верещагина о Японии в общем-то довольно стандартна для того времени в русле модного тогда японизма: священники, храмы, природа, девушки в кимоно, прогулки на лодке и т.д.
Нигде в записках Верещагина не проявляется какого-то глубокого знания японской культуры, а один из этюдов прямо говорит об обратном. Так, Верещагин изобразил моноха дзэнской школы Фукэ — монаха-комусо, назвав эскиз «Японский нищий». Видимо художник решил, что игрой на дудке японец пытается себе заработать на хлеб насущный, а не достигнуть просветления, как было на самом деле.
Что касается техники исполнения эскизов, то исследователь творчества Верещагина А.К. Лебедев писал, что «они написаны в совершенно новой, необычной для него манере и свидетельствуют о неустанных творческих исканиях зрелого мастера, не успокоившегося на достигнутом и жадно стремящегося к совершенствованию ….<….> Рисунок новых этюдов строился цветом» (т.е. сразу наносился кистью на холст, без предварительной прорисовки)
Вообще, нельзя не отметить, что Верещагин пытался в этюдах использовать технику импрессионистов. Так что не исключено, что если бы он смог закончить японскую серию, то стал бы позиционировать себя как художник-импрессионист.
На мой личный взгляд, как человека, который видел все эти работы вживую, они значительно уступают его более ранним сериям: туркестанской, индийской и балканской. Нет той силы воздействия, нет той яркости красок и впечатлений. Видно, что художник пробует себя в новой технике, но она ему пока не даётся (это особенно заметно, если посмотреть на картины Моне и Ренуара).
По возвращению из Японии Верещагин опубликовал свои путевые заметки, а когда началась русско-японская война, в петербургской газете 1 февраля (14 февраля по новому стилю) 1904 года вышла его статья «Воинствующие японцы», в которой он писал, что нельзя строго осуждать Японию «за поползновение перебраться на материк и стремление селиться в Корее. Японии с ее более чем сорокамиллионным населением тесно на островах, и ее муравейник рано или поздно должен поползти сначала в Корею, а потом и в Маньчжурию».
Но, несмотря на понимание и сочувствие мотивам японцев, Верещагин не считал необходимым, чтобы Российская Империя сдавалась им без боя. В письме Николаю II от 3 февраля 1904 года он пишет: «Не сломить, не победить Японию или победить ее наполовину — нельзя из опасения потерять наш престиж в Азии», добавляя, что он недоумевает, почему после вероломной атаки японцев на наши корабли в районе Порт-Артура не были подобным же образом взорваны несколько японских военных кораблей, не были сожжены Йокогама и другие японские порты, что могло бы вызвать в неприятельском стане панику и привело бы японцев к «смирению».
К слову, статья Верещагина, а также его последующие письма хорошо показывают, что распространенная оценка Верещагина как «пацифиста», человека который «призывал к миру» и т.д. не особо соответствует действительности.
26 февраля (12 марта) художник отправился в Порт-Артур. Ему было 62 года. Он оставил жену и троих малолетних детей буквально без средств.
31 марта (13 апреля) 1904 года Верещагин погиб вместе со всем экипажем вместе с адмиралом при подрыве на мине броненосца «Петропаловск» на внешнем рейде Порт-Артура.
Так, в бою с японцами, погиб выдающийся живописец-баталист В.В.Верещагин. Что характерно: несмотря на то, что Японская Империя вела войну, в стране вышло множество некрологов на смерть художника, в которых прославлялся его талант.