Первый раз Паша сбежал из дома в восемь лет. Утирая слезы горькой обиды и хлопая носом, он, шаркая ногами в незастегнутых сандаликах, брел по пыльной просёлочной дороге.
Паша ждал, что родители немедленно обнаружат пропажу и кинутся за ним вслед. Но за спиной была лишь тишина, вернее, обычный просёлочный шум деревенской дороги, по бокам которой - поля, и мелкие пичуги, ищущие в этих полях летнего убежища, щебетали, жужжал важные тяжёлые жуки, солнце нещадно палило.
Паша брел, и плечи его поникали под тяжестью горя.
Потому что причиной бегства стал не подзатыльник от матери; не обещание поймать и выдрать как сидорову козу, от отца, а то, что эти жестокие люди Пашу не поняли.
Учительница в художественной школе говорила, что у Паши талант. Говорила, что если он не будет лениться, то нарисует что-то такое же великое, как Джоконда.
Что такое Джоконда Паша знал. Недаром вот уже второй год занимался в художественной школе. И альбомы и с репродукциями дома имелись в ассортименте, что называется.
Родители этими альбомами и не интересовались, так-то. Из не трогала красота живописи. Просто у папы была хорошая должность, в квартире была красивая мебель, которой очень завидовали все гости, а в шкафах гостиной (родители говорили - «залы»), за сверкающими стеклами стояли эти глянцевые, пахнущие типографией, альбомы.
Паша однажды слышал, как тетя Маша, коренная горожанка, поморщившись, сказала об его родителях:
– Из грязи в князи, ни ума, ни воображения!
Тетя Маша курила на балконе, вместе с дядей Витей, своим мужем. Дядя Витя был подчинённым отца, и поначалу семилетнего тогда ещё Пашу это все возмутило.
Он не был дураком, читал много. Бабушка, пусть и деревенская учительница, но учительница, и научила Пашу читать в четыре года. И пословицы с поговорками с ним изучала. И героев литературных произведений обсуждала. И диктанты писала, и очень радовалась, что Паша без ошибок пишет диктанты за пятый уже класс…
Но тётя Маша была очень красивая. Она даже курила красиво, как женщины на карандашных эскизах из тех же альбомов с репродукциями. Она вставляла сигареты в длинный мундштук, а, держа этот мундштук, кисть странно выворачивала.
Тетя Маша нравилась папе, Паша это знал. А вот маме - не очень. Паша хотел быть похожим на папу, и подумал, что папа расстроится, если мама выгонит тетю Машу из дома и не пустит больше в гости. Потому промолчал.
Однако это «из грязи в князи» отложилось в детской голове…. И вот, спустя почти год, идя по пыльной просёлочной дороге, Паша понимал - права была эта тетка. Права!
Ничего его родители в красоте и искусстве не понимают. И Пашу не понимают.
Он же что?
Он всего-то лишь хотел облагородить бабушкину хату. Все лето ему предстояло там жить!
Именно хату, не дом.
Дома - это кирпич, а ещё - крыши из оцинкованного железа. Дом был у продавщицы из сельпо, по совместительству - заведующей.
А у остальных - хаты. Нарядные, обязательно на Пасху беленые известью с синькой, они сверкали под солнцем ослепительной белизной.
И стена одна у бабушки так и манила, так и звала написать на ней Джоконду. Или ещё что-то равновеликое.
Паша чувствовал в себе силы создать шедевр.
И создал.
Гуашью. Руками. Толстыми малярными костями, найденными в сарайке. Когда закончилась гуашь, в ход пошла масляная краска, которой красили забор.
Шедевр получился так себе.
Паша сам это признавал.
Но отнестись у нему надо было все равно снисходительнее. Понять, что из подручных материалов Джоконду создавать - проблемно. У Леонардо, поди, слуги были, всякие подмастерья, которые растирали охру с яйцом, а сурик с вином, а у него, у Паши?
Только бабушка, которая, забыв что педагог и детей бить нельзя, схватилась сначала за дрын, а потом побежала на почту, звонить в город, родителям.
И те на следующий же день примчались, и тоже не оценили.
И бредёт теперь Паша по дороге, вытирая нос кулаком и зло думая - не поняли!
Что из этого вышло - расскажу завтра…. Продолжение тут и тут.