Барин-помещик, офицер гренадер, оставил службу и в Сибирь поехал, купил там землицы кусок, за большие деньги,
Все произошло случайно, в трактире остановившись в Москве, познакомился офицер с адъютантом, имевшим лишний удел,
Сам он почти там никогда не жил, он в карты его пьяным выиграл, но что делать с ним теперь, не имел на то представления,
Душ сто-триста там в деревне живет, три дома хозяин имеет: гостиничный дом, крепость, деревянный острог, в защиту от кочевых племен в гигантской империи.
Офицер выкупил все, рублей наверно за двести, может цена была больше, ее установили они в гостинице за обедом на месте,
И помчал офицер в новый дом, в конце восемнадцатого столетия, в то время разорял Европу Наполеон, начиная свой путь к островам Елениным,
Ехать нужно было далеко, в самую глушь лесную, где редко виден был человек, а чаще зверь дикой, вылетал с сугробов пулей.
Уже как месяц в пути в вокруг все ели снежные, последние деньги с карманов трясут станционные смотрители… жадные,
“Ватрушка, чай, борща тарелка уже идет ко ста рублям, а к ним в добавок хворост, да ночлег с задержкой – меня до нитки готовы обобрать”,
Каждую ночь у свечи, да горы всяких документов, вспоминал хромой боец о сражениях со всякой нечестью,
Как в юных летах турок в первые побивал и двух пальцев на левой руке лишился, французские орды саблей разрубал и на “чертовом мосту” чуть не сбился,
И вот он, наевшись вдоволь как клоп, сидел на стуле холодном, закинув ноги на тумбу, расчесывал усы руками мозолистыми,
А ведь уже пора жениться, умрет же так целый род, что при князьях киевских родился и долго свою линию вел,
Но пришла беда великая, войны половину родни унесли, и болезнь-кара разразилася, брата тифом загубив.
Так что же делать, куда идти, где кров найти заветный, куда бы не явилась смерть, сеять раздор и разрушение?
Может наконец-то в Сибири, полноценно жить начну я, в маленьком каком-нибудь имении, в месте, забытым творцом,
Или та же участь меня постигнет, всех тех, кто с лечебной койки не встал, ранами, кровоточа в изувечьях, стон последний издав,
Нет, кто меня порвет там на части, европейцы в Азии не уродились еще, лишь какие-то маньчжуры, да китайцы армией встали за длинной рекой…
А и в правду, кто они такие, ничего о себе почти не говорят, я пару раз лишь видел их на атласе, в желтых границах – Китай,
Однажды купил я книженку, почитать, про эту страну, один путешественник, ходил там долго, переодевшись китайцем, стал чиновником при дворе,
Написал он все в ней подробно, про искусство, нравы, маршрут… я был удивлен подробной картой, составленной, как на войну,
Потом я забросил ее, и теперь она вся пылиться, на дне в чемодане моем, во всех гостиницах,
Где-то тридцать вторая страница, про горы Шанхай и реку Амур, с него продолжу чтение про эту страну.
Утром, с хозяином расплатившись деньгами, поехала кибитка далее, мороз, буран накрыли сани, однако не страшился их ямщик,
И все погонял он бойко лошадями, пока не показалась башня в дали, а за ней еще, между ними стена, вот и был – заветный острожек; офицер приготовил документ о собственности.
Барина нового никто не встречал, да знать о том не знали, что случилась продажа земли с крестьянами,
Но в итоге документ местному главе был представлен, и личность была подтверждена, накрыли стол голодному хозяину, в комнате со шкурой медведя.
И стал офицер расспрашивать крестьянина, который стался здесь за главного:
- Скажи-ка мне Вадим, как же случилось эдакое, что хозяйством занимался ты за место баринов?
- Это родовое поместье берет свои корни еще тогда, когда ходил Ермак по Сибири с казаками вместе, остроги везде возводя. Но последний искомый хозяин занемогал и умер, а его сын продал все и во Францию умчал с огромной суммой.
Затем Вадим не много помолчав, в окно поглядев загадочно и еще минуту погодя, продолжил сказ с глазами мрачными:
- Далее господа из света швыряли нас подобно камню в небо, летели мы и ничего не знали, где остановимся, как заживем, кто хозяин над всеми нами и что нам делать в час такой. Вот и взял я все в свои ручищи, взвалил на спину тяжкий труд, главенствовать в немых просторах, позабытых уж всеми давно.
Офицер снова оглядел холопа, не много не опрятный вид, однако за рубахой порванной и бородой растрепанной гляделся сильный индивид,
Курятины кусок отведав, да чаем горячим смягчив, далее продолжил опрос барин, кровью заслуживший чин:
- А что это за крепость на холме стоит одиноко, она заброшена, иль по сей день используется?
Пальцами целыми на окно указав, внимательно осмотрел ее, как к осаде готовился приступом взять ветеран-герой.
- Что Вы, что Вы, благородие этот острог не так давно стоит, чтобы сказать о его не боеспособности и списать на бревна для избы. Он немало нас спасал от набегов племен кочевых, старыми мортирами, на части их громя, чертей, да извергов!
Внимательно-смешливое лицо служивого, отскочило на мгновенье, от пламенных речей хлебопашца-управленца,
Тот уж встал из-за стола и руками взмахивал, как какой-нибудь оратор пред толпой плебеев у сената,
Даже поварешка из двери напротив, посмотрела втихаря, кто ж орет так громко средь бело дня,
Еще кусок надкусив ватрушки, уж больно крупной, спросил Диогена жалкий воитель в мундире, с крестом Георгия в правом боку укороченном:
- Это все конечно хорошо, однако мне одно еще не ясно, откуда ж столько еды на столе взялось, неужели с крестьян последнее содрали безобразно?
Вадим как опешил, на барина взглянув изумленно руки к низу опустив, выражение изменив на серьезное:
- Да как вы могли подумать о подобном? Чтобы последнее у земляков забрать и накрыть здесь стол диковинный, пока все будут голодать?
- Так вас же триста в документе сказано, для глуши такой… невероятно будет мало, чтоб прокормиться досыта да до отвала.
Но он улыбнулся смешок картавый издав.
- Да кто же нас считает, разве есть на то мужик, чтоб ходил с подобной грамотой, и вел опрос, кто жив? Нас тут гораздо больше, но сколько точно не могу сказать, но Вы пройдитесь по владениям Вашим, изб и домов поштучно посчитать. Куда не ступите – везде изба, дым из нее все валит, наш мужик не прихотлив, где сказали – там осядет. Дай ему в руки топор, он хату себе срубит, заселит край, возведет частокол, вот так вот он причудливый.
Вадим уж было хотел закончить речь свою, однако вспомнил что-то, как бы по лбу ударив вскликнул восторженно:
- Ну конечно, как я мог забыть, здесь по соседству помещиков есть пару, вот только очень далеко надобно ехать до них, как в другие страны,
Весть эта как бы обрадовала офицера, осознавать, что здесь ты не один, за окном уж ночь наступила, метель притихла совсем,
Ужин подошел к концу, тарелки со стола убрали, Вадим был свободен, кухарка явилась в белом платке, последнее вытирая со скатерти,
И ведь пригляделась как-то она помещику новому, казалось, что это баронесса стоит, лицо княжеское, повадки гордые, да и наряд не чумазый совсем,
Она заприметила сие внимание, этого не мог заметить только слепой, как на тебя таращатся внимательно, каждое движение глазами ловя,
Работу выполнив свою, приведя всю комнату в порядок она поклонилась и в дверь ушла, окинув ветерана последним взглядом.
Есть наверно что-то в таком, чтобы ночью по России прогуляться, особенно в зиму, укутавшись мглой, идти в направлении корабля потерявшегося,
По крайней мере так барин пошел, осмотреть хозяйство, ведь продавец ничего не знал, даже о состоянии крестьянства,
И то чем промышляют там, каковы широты, чем можно где-то торговать, ну и наверно прочее,
Неторопливым маршем, хрустя снегом под ногами, осматривал интересный феномен – деревню под горами,
Каждый третий сани имел с лошадьми, деревянные дома были сколочены стойко, как тот острог у реки стоявший, переправу хранил, подобно зенице ока,
Перпендикулярно особняку, через слои заселенные, стояла церковь в куполах злотых, стена не большая вокруг имелась, наверно здесь и был Ермак, дав начало человеку в этих краях,
От реки и лесов по дороге прямо, шли мужики с уловом рьяно, собаки загавкали где-то вдали, еще какая-то речь раздавалась эхом, в общем не спит русская душа, и в век не заснет на Руси православной и белой.
Ну, что можно увидеть во тьме; и я о том же; многого не разведав, повернул барин назад, полный воодушевленья.
Спустя месяца два, обустроившись, ехал к барину гость, далекий; из соседней волости, новы приятель – Александр Богословский,
Мужик на вид телосложения довольно крепок был, густая черная борода до шеи и также офицерский чин,
Детство мальчика началось невзрачно, невзлюбил его отец, все он думал, что жизнь уж больно гладкая и неженка вырастит напрямик,
Тогда, про кавалерийскую школу вспомнив, да о жизни в рядах рейтар, все шмотье, утерши сопли, Александра отправил он туда,
Жесткость; дисциплина; сжали его промеж, не давая вздохнуть спокойно, в Северной войне,
Швед тогда был больно властен, но свой шнобель об Полтаву обломав, на своей же территории стал драться, мнимое величие потеряв.
На усадьбе, у порога, крепко руки пожав, стали чаем потчевать в обедне товарищей-дворян,
Говорили они несметно много, то о службе, об хозяйстве, иль о чуток любви, но один из них об азиатах заикнулся ну и они пошли:
- Да, было дело оказаться мне в Китае, очень странный был народ, слушаются кочевников-захватчиков, коих о! – Александр мнимый рубль в руках показал, другой рукой назад отмахиваясь – Там они живут в тысячах верст отсюда, ну это что, а далее есть Чосон, почти что и Китай, но иная держава, иноземцев не любят везде, один пикинер чуть не заколол меня, на сходке с мандарином в Сеуле.
- Ну, кочевники может быть и молодцы, там порядок всякой поддерживают, все же тихо и спокойно у них, новостей же нету эдаких – Сказал барин, сахар в чай добавляя, рукой повертев, как с невидимым яблоком.
- Да нет что Вы многоуважаемый N, они ту власть то ненавидят, все равно чтоб ханы монгольские вновь нами управляли, собирая оброк в Улан-Батор. Однако должное стоит им отдать, таких замков, стен я еще не видывал, все хотят уберечь этих хань от ветров дуновений. Побывал я и в другой стране, на островах подальше – тут Александр не стерпел, рассмеявшись маньякально – тама целый анекдот, что со мною приключился.
- Не томите ж Вы, а скорее повествуйте.
-Хорошо, слушайте. Как-то раз довелось мне попить чая у сегуна, в его большом дворце. Как бы сидел б мы и далее на полу и пили, однако выстрел пушки прозвучал, ударившись о стены, я вздрогнул, а он и волоском не пошевельнул, я подумал, почудилось, но потом опять смертоносный свист знакомый и тугой столкновенья звук. А там и крики, гул и прочие непонятны шумы, я вскочил во весь огромный рост, а он, рукой меня остановил. Говорит постой же барин, посиди, попей. И я как заколдованный опустился снова. Вдруг заходит к нам слуга, при всем их обмундировании, что-то говорят они, и далее рог сегун получает. На балконе стоя средь шквала стрел, дует он, что было мочи и свисты, да ржанье лошадей, подавили кличи вражьи. Улыбаясь и латами гремя, подсел ко мне за столик, и допили кружки мы, в покое полном. Никогда так еще чаи не гонял я, под страхом своею смерти, когда с балкона влетает стрела, или пуля мчится у века…
Повесть была удивительна, впрочем и далее о путешествиях болтали господа, ну а там и карты, вечер и простились на ступенях хозяева.
Спустя три года, в кабинете, опять же зимой, перебирал барин важные бумаги, разговаривая сам с собой:
- Хорошо у нас придумали на душах экономить, да и правильно чего же их считать, думал триста их в имении, а оказалось… тысяч двадцать пять! Но Вадим и господа за триста плотили, наверно зная, что их больше. В сколько же в России таких вот вотчин, обманами берут царей, да и земля их эта не заботит, пуще балов и друзей. – Пауза. Какая-то мысль осветила его, и он поторопился ее озвучить – А с другой стороны это в книгах о глупости пишется, все пороги на публику выводя, ведь не видать нам таких границ незыблемых, коли дураков столько б было до нас. Мало себе присвоить, надобно еще и заселить…
Так и закончил барин, спустя сорок лет, о заслугах его не знают, лишь только могила вбита на горе немая,
Родословную свою он продолжил, правда на кухарке женившись впервой, о чем он не жалел ни капли, один усвоив урок:
“По рождению мы все человеки, и разве стоит жизнь того, чтобы искать неведомое чудо, или ждать его приход, если рядом есть тот, кому не безразлична твоя судьба, значит вот оно счастье и неважно какого происхождения оно, ли статуса”.
Наверно я погорячился сказав, что его заслуги никто не знает, пущай опять русский уничтожил себя, переписал историю, изменил свои флаги,
Однако память о роде жива, может также безбашенно обрезана, но она есть в наших сердцах, до какого-то колена,
И даже то, что забывается все испокон веков, чтобы не перегружать нашей памяти, воспоминанья эти есть, могилы не останутся заброшены,
Через несколько столетий, где-то в наше время, на ту могилу явились дети, внуки барина того.
А пока, еще при жизни, смотря из окна кабинета на двор, где играли чада его, он питал гордость: за них, за себя, что отныне не умрет он, продолжав в потомках существовать.