Примерно в середине 90-х в Астраханской области был наплыв цыган.
Они толпами ходили по посёлку, предлагали разную кухонную утварь, шторы.
А заходили они во двор смело, собак не боялись. Да и собаки их принимали как будто за своих. Даже самые грозные скуля заползали в свои будки.
Люди в посёлке цыган этих не любили. Потому как пока взрослые дурили мозги жителям, дети разбегались по двору и брали всё, что плохо лежит. Как они умудрялись прятать у себя под одеждой лопаты, грабли, соволки (плоская тяпка, принцип работы которой состоял в том, чтобы толкать её впереди себя, срезая при этом траву), никто не знал.
Где обитали эти назойливые гости — никому было неведомо.
Степи Астраханские славятся своими бескрайними пустынными просторами с редкой низкорослой серого цвета полынью и перекати-полем, явно считающим себя главным на этой земле.
И при такой пустынности отчётливо на много километров было видно даже самые низенькие строения. А строениями этими зачастую были чабанские точки, но никак не цыганские шатры.
Прозвали этих гостей в одном посёлке детьми дьявола.
Но один цыган сильно отличался от своих соотечественников. Звали его Яшка.
Он не предлагал что-то купить у него, он предлагал работу руками.
— Дядь, прополоть чего надо? Траву собрать, сжечь могу, забор починю.
Яшкину помощь не принимали.
— Бог с тобой, себе дороже. Иди уже, нечисть.
Яшка обижался, но всё же в одном дворе добился своего.
— Дядь, — попросил он у дававшему ему работу жителя посёлка Ильи Михайловича, — а можно я у тебя в сарае переночую. Ну мне с утречка поскладнее работается. А днём печёт так, что всё внутри плавится. Я днём уж лучше посплю, а ночью всё сделаю.
Работы во дворе Ильи оказалось много.
Дров нужно было наколоть на три семьи (для себя и двух дочерей, оставшихся вдовыми в первую чеченскую войну).
Сам Илья жил один. Жена его умерла ещё когда дочки маленькими были.
Работал мужчина на железнодорожном переезде посменно.
Когда принял Яшку на своё почти что обеспечение, заголосили на него соседки, мол, цыганчонок по сараям шарится, ворует.
Строгим был Михалыч. Схватил Яшку за волосы, подтащил к соседке, а та начала грызть цыгана.
Яшка клялся, что не брал ничего. Соседка поругалась, поругалась, а наутро извиняться пошла. Украденные вещи оказались у неё в другом сарае. Перепутала баба.
— От такой жары и себя забудешь, — ворчала она, смотря на безоблачное небо и пялящее пустынное солнце.
Яшка зарекомендовал себя хорошо. С наступлением холодов Илья Михайлович разрешил цыгану поселиться в доме.
Тот сначала отказывался, говорил, что он привыкший к жизни на улице, но потом согласился.
Зимой паренёк носил уголь, топил печь. И к удивлению многих стал нянькой для внуков Михалыча. Малолетние Петька и Женька (двоюродные братья) теперь пропадали целыми днями с Яшкой.
Илья все слухи о своём работнике спускал на нет. Не поддерживал, не доказывал, что тот зарекомендовал себя вот уже за два года. А просто жил своей жизнью.
Завистников, конечно, было много.
Ко второй зимовке Яшки цыган в посёлке поубавилось.
Но весной они ринулись на дома с новой силой. Продавали уже не ложки-поварёшки, а сирийский тюль.
До того тот тюль был красив, до того ярок, что женщины были без ума.
Красовался тюль теперь на окнах почти каждого дома.
Завидев как-то Яшку во дворе Михалыча, одна цыганка подошла к нему и уставилась в упор.
Яшка работал, внимания на женщину не обращал.
— Ты чего это с роднёй не здороваешься, — прошипела цыганка. — Приложил свой бок к чужеродному, пашешь на него. А мать родную позабыл.
— Не мать ты мне, — спокойно сказал Яшка, по-хозяйски расставил руки, посмотрел на неё.
Глаза цыганки сверкнули.
Она схватила Яшку за голую грудь ногтями, потянула к себе со словами:
— Проклятое отродье, ненавижу тебя! Сдохни, гадость.
Яшка руку женщины убрал, потёр поцарапанное место и улыбнулся.
Женщина ушла.
Сцену эту видела соседка и очень скоро донесла Михалычу во всех подробностях настоящих и придуманных.
— Вот ты велел Яшке, чтобы он не пускал сородичей во двор, а он пустил. Какие же они бесстыдники. Голышом по двору ходили, а цыганка та грудь ему царапала да так стонала. Вот скажи мне, Илья, твои зятья не переворачиваются в гробу оттого, что детей их воспитывает бесстыжий цыганчонок.
Илья, как всегда, усмехнулся. Не поверил.
А когда пришёл домой, увидел расцарапанную Яшкину грудь, с напором спросил:
— Правду говорят?
— А что говорят? — спросил Яшка.
— Что говорят? А то ты не знаешь? — вспылил Михалыч. — С бабой ты тут в моём дворе непристойным занимался. Вот что говорят! Что, захотелось любви? Так катись к своим и там богохульствуйте.
Яшка опустил голову и произнёс:
— Ничем я не занимался. То мать моя…
Михалыч покраснел. Вот ведь сколько раз говорил себе, что сплетням верить нельзя. Оступился, на хорошего человека плохо подумал. А как тут не подумать, если грудь расцарапана.
— Мать мою изнасиловал один страшный человек, родила она меня прямо в реку, а бабка спасла.
Так и жил я при бабке. Из-за меня жених моей матери отвернулся от неё. А как она его любила! Бабка рассказывала мне о той страсти. А вышло иначе. Ни любви у матери не оказалось, ни счастья.
Жили мы все в одном таборе. Меня сторонились. Я попрошайкой не был. Бабка говорила мне:
— Пока я жива, тебя никто не тронет. А когда меня не станет, становись, Яшка, человеком. Ибо иначе среди своих ты не выживешь.
Вот я и стал человеком.
А мать пришла на мне свою злость сорвать. Она вынуждена попрошайничать и продавать всякий хлам, а я вот человеком уважаемым стал, как бабка велела.
Кивнул Михалыч и пошёл спать.
А ночью в его дом проникли, предположительно родичи Яшки, и убили его прямо в постели.
Ничего Илья не слышал, ни одна собака не подняла шум.
Наутро Михалыч позвал Яшку, а тот не откликнулся.
Вошёл к нему в комнату и обмяк.
Лежал Яшка на кровати с выпученными глазами и ножом в груди.
Михалыча с сердечным приступом обнаружили внуки. Они же увидели и Яшку.
Звали на помощь.
Илья пролежал в больнице больше месяца. Когда вернулся домой, всё надеялся, что увидит такого уже родного ему Яшку.
Но дочка сказала, что парня похоронили.
По состоянию здоровья Илья больше не работал.
Он еле ходил, с трудом держал топор.
Как-то ночью услышал во дворе стук. Вышел на улицу, а там Яшка топором машет, щепки летят.
Подошёл к нему Михалыч, кивнул приветственно и сказал:
— Как я рад тебе, сынок!
А Яшка возьми и исчезни…
Илья звал его, кричал в ночи. Соседей перебудил. Потом зашёл в дом и до утра глаз не сомкнул.
А утром во дворе обнаружил валяющийся топор и наколотые дрова.
Сел Михалыч на пенёк и не мог понять, что же произошло.
Несколько ночей подряд выходил хозяин дома и смотрел, как цыганчонок дрова колет.
А утром собирал их и относил в сарай.
— Помешался Михалыч, — говорили в посёлке.
— С ума сошёл, это всё цыгане его приворожили. Сам виноват.
Дочки Михалыча рассказывали, что дрова на самом деле кто-то колол ночами. Но никто так и не встретился с призраком Яшки кроме Михалыча.
Сам Илья прожил ещё шесть лет. И до последних дней говорил, что у него две дочки и сын Яшка.
Со временем цыгане со своим тюлем исчезли из посёлка, стали осаждать городские рынки, которые появлялись в большом количестве.
А память о Яшке до сих пор хранится в посёлке. Но сейчас это уже больше сказка, чем быль.
Внуки Михалыча хорошо помнят Яшку и благодарят за добрые сказки, которыми он делился с ними.
P.S
Сирийский тюль у цыган покупала и моя мама. Я хорошо помню, какими красивыми были эти ткани.
Сейчас тюль уже состарился и выполняет другую функцию. Мама закрывает им от мух вяленую рыбу.
Рассказывали, что Яшка был очень красивым, как сейчас модно говорить "с обложки журнала".