Принёс Михайло кольцо Настёне своей. Обычное, невзрачное, затёртое будто. Тонюсенькая полоска золота и камушек голубой, как кусочек неба застывший.
— Носи, — говорит.
— Да зачем тратился? — засмущалась Настёна. — Не жених с невестой уже, не молодые. Да и маловато оно мне будет.
Смеётся Михайло:
— Ни гроша не тратил. Ехал с зерном мимо пруда, а там оно лежит в траве, поблёскивает. Место спокойное, нет никого рядом, вода прозрачная, чистейшая. Мож, барыня какая у воды гуляла, окунуться ходила, или девка простая. Да и соскочило с пальца. Знал бы, чьё — отдал бы, мне зачем чужое? Но где теперь хозяйку найдёшь? Носи. Красивое.
Покрутила Настёна подарок — а что с ним делать? Как на ребёнка сделано. Да не было у Настёны с Михайлой детей, бог не дал ни доченьки, ни сына. Сунула в шкатулку — пусть хранится.
Наутро уехал Михайло, повёз барина в самую столицу. Проводила Настёна его, пирогов в дорогу дала. Скотину подоила, управилась да легла спать.
А посреди ночи — встревожилась чего-то. На локте приподнялась и обомлела, застыла.
Стёкла Михайло в горнице вставил — чтоб как у порядочных людей, старался. И ночью под луной как днём всё видать. Глядит Настёна — стоит она. Да прямо в горницу смотрит. Глазищи огромные, как чёрные озёра, волосы к плечам, рукам липнут, будто тина болотная до пояса. И как в нимбе – в свете лунном сияет вся. Глянула на Настёну и скрипит — тихонько, но аж в горнице слышно:
— Верни-и-и... Не твоё... Верни-и-и…
Настёна обмерла — сердце застыло, зуб о зуб колотится. А та скрипит-шипит:
— Сгину без него-о-о… Сжа-а-алься. Верни-и-и-и…
Тут вспомнила Настёна о кольце, поняла, зачем та явилась. Но как вернуть-то? Через стекло не отдать, а на двор выходить — боже упаси! Вдруг кинется, уволочёт за собой в преисподнюю…
— Прочь поди, — охнула Настёна. — Нет у меня твоего и не было.
Сердце у самой частит, дыхание спёрло. А та давай извиваться, зубы клиньями во рту, пальцы-когти в окно тянет — а стекло под ними оплывает, как свеча горелая.
Как закричит Настёна! С кровати — прыг, схватила из красного угла икону с богатым окладом, что Михайло на монастырском дворе купил. И к окну, как щит, выставила её.
Запищала та, заскрипела ещё яростнее. Собаки лай и вой по деревне подняли — аж мороз по шкуре, как перед бедой великой.
Отступила она, лицо пальцами-крючьями закрыла, будто жжёт её, заныла горько, жалобно:
— Себе… Оставь себе… Забира-а-ай… Всё забирай…
Настёна тоскою зашлась, хотела крикнуть ей, чтобы завтра приходила, у окошка кольцо своё забрала… Да тут петухи прокричали — и та истаяла вмиг, будто гигантская сосулька на солнце.
Настёна и вздохнуть не успела! Сидела в углу, икону к груди прижимая, тряслась до первых лучей, пока коровы недоеные мычать не начали. Страшно, не страшно — а пришлось из дома выходить.
Осмотрела Настёна место, где та стояла — а там круг выжженной опалённой травы, а вокруг — грязь болотная кусками. Грустно стало — может, и правда сгинула душа неприкаянная из-за Настёниного страха. Не вышла, не отдала кольцо… Но что теперь поделаешь?
Весь день Настёна ждала вечера и потёмок с ужасом. На ночь заперлась в избе, икону к сердцу прижимала, трясясь в поту под одеялом. Да не пришёл никто. Ни в ту ночь, ни в следующую, ни потом.
Успокоилась Настёна. А через неделю Михайло возвратиться должен был из столицы. Настёна избу вымыла, напекла блинов, как муж любит. В кладовку пошла за нарядом — переодеться, чтоб любимого встречать, как достойная жена. Ждала ведь, скучала.
Взгляд сам на шкатулку упал. А оно там лежит — кольцо. Раньше блёклое было, как вытертое, а теперь засияло, будто речным песком оттёртое. Камушек голубой так и переливается. Как новое! Да красивое — глаз не отвести. Не устояла Настёна, взяла колечко да на мизинец примерила — туго, но наделось. Полюбовалась, на крыльцо вышла глянуть — не едет ли Михайло с косогора.
Дверь отворила — святый боже! — аж ахнула. Всё яркое, свежее, как после грозы умытое. Каждая травинка видна, каждый листочек. Муравьишка ветку тащит — Настёна все лапки его разглядела. Над деревней вилась лёгкая дымка печей — и по запаху ясно стало, в какой избе что готовят!
Зазвонил в часовне колокол — звук до дна души пронзил, светлый, искренний, будто бог коснулся ласковой рукой.
Испугалась Настёна, заскочила в дом. Кольцо с пальца стянула — в шкатулку бросила. Успокоилась чуть… Чудеса ведь какие!
Вернулся вечером Михайло, стемнело уже. Радостный, довольный. Подарки дарил, деньги на стол выкладывал, хвалился.
А у Настёны на душе такая боль, такая тоска! Какой денежки ни коснётся — та кровью пахнет, страданиями, пОтом людским. Дышать не возможно. Как ходили деньги по людям, так и собрали в себя всё — слезами залиты, где ни дотронешься — на пальцах следы этой боли остаются! Настёна еле деньги до кладовки донесла, будто всю тяжесть мира в руках держала.
Ночью спать пошли. Михайло рядом лёг, а у Настёны дрожь и боль внутри. Еле терпит, чтоб в голос не завыть! Больной сказалась, чтоб не трогал её, уж и жизнь не мила.
На другой день — то же самое. Всё плывёт перед глазами. То запахи чудятся, то звуки, то вкус на языке. Михайло не выдержал, встряхнул её за плечи грубо:
— Да чего с тобой!
Думал, расплачется Настёна, обидится, да поведает ему, что её гложет. А у неё ком в горле, ни вдохнуть, ни выдохнуть, оцепенела вся.
Испугался Михайло, прижал её к груди, по голове гладил. Давай подарки доставать, из города привезённые, на столе разложил. На плечи ей платок цветастый накинул. Позволила Настёна, чтоб не обиделся. А у самой перед глазами темень фабричная, изморённые работницы, что платки эти красят, воздух, красками пропитанный. Женщины, девчушки молодые работают тяжко, задыхаются, исходят кашлем… Еле дотерпела Настёна, стянула платок с плеч, как Михайло из горницы вышел, убрала в сундук.
На столе конфеты в ярких обёртках, а у Настёны к горлу подступило. Как наяву — речка, откуда воду брали для готовки конфет, а в воде младенец утопленный. Распухший уже, почернел. Дитя нежеланное. А люди и знать не знают, воду черпают вёдрами, на фабрику несут. Схватила конфеты — во двор в бузину вышвырнула, да как начало Настёну рвать от пережитого.
Уехал Михайло на работу снова. На этот раз попрощались не по-любовному, недовольным уехал. Настёна и рада бы в ноги упасть, признаться во всём. Но как вспоминала то лицо за стеклом, да скрип её голоса, да глаза-озёра бездонные в пол-лица… Так и губы немели, и язык не ворочался, и голос пропадал.
Одна осталась Настёна. Места себе не находила. В церковь сходить пыталась, отмолиться. Как ступила за церковную ограду — ноги огнём горят, кости будто молотком кто колотит, всё нутро наизнанку. Выскочила Настёна на улицу, в платок завернулась и домой бежать — прОклятая, прОклятая!
Набралась смелости, вышла на дорогу, где Михайло тогда ехал. До пруда доковыляла, до того, где муж кольцо нашёл. Мрачное место, немая мошкара над водой вьётся, а вода прозрачная — каждый камень видно на близком дне. Кричала Настёна, звала её, пока голос не сорвала, долго. Но не вышел никто. Может одна там была та, что за кольцом приходила, других не было. А может, не хотели они к Настёне выйти.
Размахнулась она и вышвырнула кольцо в воду. Страшно было до икотки. А ещё страшнее, когда на человека прохожего глядишь и чуешь, что сгнил он весь изнутри, жизнь его на исходе, на волосинке тонкой держится. Или бельё в реке полощешь, а вода бурлит и тянется нитями скользкой тины к рукам…
Снился омут окаянный каждую ночь Настёне. Вода чистая, мелкие рыбки на дне играют с серебряными спинами. И покой там, и мир на сердце. Манил он Настёну, звал за собой, соблазнял прохладой и уютом видений. Всё равно сирота, некому по Настёне плакать, и деток не нажила. Михайло вот только останется… Ну да он мужик нестарый, найдёт себе жену хорошую, трудолюбивую. Забудет Настёну окончательно, будет жить дальше… А в воде хорошо, так свободно, что сердце сладкими слезами полнится.
Ставьте 👍, и я напишу для вас ещё много захватывающих историй!