Тонкие прозрачные руки, сквозь которые видна ночь. Невесомая поступь босых ног. Огромные глаза, серые, как лужи поздней осенью.
Ю-улы.
По ночам они выпархивают из своих людей на улицы и идут пешком, собираются в круги, делятся силой. Берутся за руки, качаются, выдыхают голубоватый пар. К слабым сила идет, от сильных не убудет. Когда ее хватает всем – что бывает редко, очень редко – Ю-улы могут остаться дома, а могут бродить по городу, тепло улыбаясь таким же полуночницам.
Ю-улы живут только в сильных людях, больших людях. Помогают вращать им их мир: кругом, кругом. Ю-улы мыслят только кругами, только бесконечностью вращения. Когда люди засыпают, мир вокруг них может отдохнуть, и Ю-улы тоже отдыхают – парят, бродят, реже – спят.
Безымянной Ю-уле не нравится спать, она любит свежий ночной воздух и не боится холода. Дома грустно, и ее всегда несет к сестрам. Иногда им удается перекинуться парой фраз, но чаще Ю-улы молчаливы.
– Руки не болят?
– Устаю немного к вечеру.
– Береги себя.
– И ты.
Безымянная Ю-ула живет в Тамаре Львовне Чижиковой, завуче средней школы, женщине грозной и могучей. У Тамары Львовны вечно сопливые внуки, муж-алкаш, сын ни то ни се, как она его называет, и невестка еще хуже. Других Ю-ул в квартире нет, и Тамаре тяжело, и Безымянной Ю-уле тяжело, но тяжесть ее завораживает. Она старается изо всех сил – крутит, крутит, крутит.
Днем Ю-ула любит подглядывать сквозь дырочку человеческого зрачка. Вот невестка – размазня, какая размазня – занимается с детьми. Дети умнее ее – сразу видно, но ленятся. Вот возвращается с работы сын Ни то Ни се, оттаксовал. Пахнет пивом. Откуда деньги? Дальше, дальше. Вот муж, Сан Саныч. Тот оттаксовал лет пятнадцать назад и пахнет всегда, и не только пивом, а хорош единственным своим умением – гнать из яблок самогон. Умение разрушает семью и усложняет жизнь Тамаре Львовне. А вот ее ученики – засранцы, засранцы – и директор на пенсию грозится выгнать – несказанные слова стучатся о Безымянную Ю-улу, и колесо крутить трудно, трудно, но она старается. Выравнивает, сглаживает, смазывает маслом.
***
– Не ды-ы-ы-шит! – ревела в трубке невестка-размазня. – Упал, и не ды-ы-ы-ы-шит!
– Когда упал? Скорую вызвала?
– Минут пять наза-а-а-ад…
– Делай искусственное дыхание, дура! – заорала Тамара Львовна так, что ученики на уроке подпрыгнули, а Безымянная Ю-ула ударилась об ее стенки – те были твердые и прочные, как рыцарские доспехи. – Пять жимов в грудину, один вдох в рот! Пять жимов в грудину, один вдох в рот!..
«Размазня, размазня, не справится», – шипело все внутри, а колесо вдруг начало вращаться само, да так, что Ю-улу отбросило в сторону.
***
Вечером Ни то Ни се забрали в черном пакете. В комнате стоял плач. Тамара Львовна полезла в шкаф за сберкнижкой, но в ней ничего интересного не писали. Она села на кушетку, достала из кармана телефон. Ю-ула видела комнату размытой, будто подглядывала не через зрачок, а сквозь собственную руку.
– Лариса, беда, – только и сказала Тамара в трубку, и колесо вдруг остановилось. Ю-ула пыталась крутить, вертеть, налегала на него всем своим невесомым телом, выбилась из сил, но так и не смогла его запустить.
***
Когда Лариса тоже была Чижиковой, она работала в банке. Все бы ничего, но «неоконченное высшее» в резюме не давало ей выйти из зала операторов. Хорошо быть хотя бы кредитным менеджером: клиентов меньше – зарплата больше. У операторов один головняк. На экране три мордочки: зеленая, желтая, красная. Нужно отпустить клиента, пока не зажглась желтая, но хотя бы – до красной. А клиенты разные. От каждой бабки с ворохом квитанций, шаркающей в ее сторону, Лару прошибал пот.
– Девочки, вы желтые! – кричал старший менеджер позади, и девочки очень старались. – Девочки, вы уже краснеете! Срежу премию!
Лара привыкла мыслить мордочками. «Автобус, ты уже красный!» – хотелось крикнуть ей, когда тот опаздывал, а ноги ныли от холода в осенних сапогах. «Лара, ты краснеешь, блин!» – кричала она сама себе, когда слишком долго думала.
Дома она никогда не кричала, дома кричала только свекровь, Тамара Львовна, могущественная тетка. Жизнь у Лары была не очень: сначала брак по залету с таксистом, потом вечно сопливый сын (а лекарства даже от соплей дорогие), свекор, хлещущий самогон, как чай. Свекровь – типичная училка опять же. Ларе хотелось умереть по дороге на работу.
Как-то на корпоративе у Лары закрутилось с одним, и тот был так, ничего особенного. Но у него был друг, а у друга – еще один, и все они тоже были ничего, только костюмы с каждым новым все дороже и дороже. Самому дорогому костюму было шестьдесят пять лет. Хороший, в общем-то, мужик, разглядел в ней что-то, оценил. Купил маленькую квартиру для встреч, оформил на Лару. Сам там не жил, редко оставался ночевать и вообще – многого не требовал. Повезло Ларе.
Она впервые в жизни стала зеленой. Уволилась из банка, развелась с таксистом, забрала сына и стала жить, жить, жить. В мире оказалось много стран, много морей, солнца, неба – и все разных цветов, не только светофорных. Угрызений совести не было, только за те годы, что была Чижиковой и таскала с Тамарой пьяного Сан Саныча по всей квартире, а потом его сына, и так по кругу, по кругу.
Никогда больше.
***
– Ну вот и все, – устало сказала Лара, заходя в знакомую квартиру вечером после поминок. Там было все так же, как и восемь лет назад, только сильно пахло корвалолом. Новая жена бывшего мужа, которую свекровь звала Размазней, спала в комнате, окруженная сопливыми детьми.
Сан Саныч привычно глушил на кухне.
– Дайте мне тоже, – сказала Лара.
– Выпей, мил-человек, – удивительно трезвым голосом сказал бывший свекор. Так всегда – обманчивая трезвость, тазы, блевота.
Лара выпила. Самогонка обожгла язык, пищевод, пустой желудок. Вспомнилась заветренная кутья в столовой, черные платки. Лара молча отставила пустой стакан и вышла из кухни.
В зале на кушетке спала Тамара Львовна. Рядом с ней сидела прозрачная девица с длинными волосами.
– Ты кто? – Самогон придал Ларе невозмутимости.
– Ю-ула.
– Что делаешь?
– Сижу. Не могу больше ее крутить. Все замерло.
– Может, получится еще, – подбодрила ее Лара. Ей хотелось спать.
Безымянная Ю-ула покачала головой и внимательно посмотрела на Лару.
– В тебе тоже есть она. Она обессилена, но еще жива! О, позволь мне ее спасти!
– Да пожалуйста.
Ю-ула протянула к ней свои прозрачные руки, и Лара успела заметить, что Ю-улины ладони все в мозолях, будто та долго орудовала лопатой на даче. В груди стало сначала горячо, а потом пусто, и на натруженных руках прозрачной девицы оказалось маленькое, иссохшее существо с залепленными глазами. На удивление не прозрачное, а вполне себе как настоящее, только страшненькое.
– Фу!
– Ю-улы крутят человеческие колеса, чтобы вы плыли, разбивая препятствия. Мы заводим мир вокруг вас…
– Крутишь мое колесо, а вращается все остальное?
Безымянная Ю-ула кивнула, прижимая к груди существо.
– Тебе это перестало быть нужным, и она засохла. Могла уйти, но почему-то решила остаться… Я попробую поделиться с ней силой.
И Ю-ула еще крепче прижала к груди свою измученную сестру и что-то нежно запела. Комната наполнилась мягким свечением, будто луна заглянула в окно. Ю-ула отодвигала малютку все дальше и дальше от себя, и та парила в воздухе, рисуя целительный круг. Большая Ю-ула принимала все более четкие очертания, а маленькая таяла, пока не открыла свои огромные глаза. Ее морщинки немного разгладились, но было видно, что она еще очень слаба.
– Спасибо, сестра, – прошелестела она.
– Тамара теперь умрет? – вдруг спросила Лара.
– Конечно, нет. Просто ее мир перестал вращаться. Он больше не запустится.
– А я?
– А тебе оно надо?
Безымянная Ю-ула продолжала напевать и качать малютку, теперь уже прижимая к себе. Этому дому будет тяжело без Ю-ул. Надо найти ей человека.
Сан Саныч спит за столом – нет. Слишком глуп. Дети спят в маленькой комнате – нет. Слишком малы, слишком слабы. Осталась она.
– Постарайся справиться, сестра, – сказала Ю-ула, опуская прозрачную малышку в Размазню. Та повела ресницами, но так и не проснулась.
«А ты, а ты?» – шелестело ветром.
– Я выйду на улицу. Мне помогут другие. Не печалься обо мне – людей больше, чем Ю-ул. Жаль покидать этот дом. Я любила его. Позаботься о нем, хорошо?
«Хорошо, хорошо», – пело в ответ.
«Дурная какая самогонка», – подумала Лара. Тамара рвано дышала на кушетке, как подстреленный медведь. Лара вспомнила, что в беременность ей постоянно хотелось апельсинов и мела. Апельсины приносил Ни то Ни се, но редко и все по одному, а вот мел Тамара таскала из школы регулярно. «Белого хочется», – просила Лара, и свекровь всегда приносила белый, не поломанный, в новеньких коробочках.
Лару уносило в сон. Она прилегла к Тамаре на краешек кушетки, обняла ее одной рукой и закрыла глаза.
«Я красная, я красная», – впервые за долгое время подумала она.
***
Размазне снится, что она маленькая девочка и собирает одуванчики – один, два, целый венок. Пахнет пыльцой, пачкаются руки. Она смеется. У нее есть имя.
Ира Чижикова слабо улыбается во сне.
Автор: Даша Берег
Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ