Валим-агай живет на краю села, почти у самого болота. Два небольших окна довольно большого дома смотрят во двор, остальные три побольше – на улицу. Дубовые ворота, окруживший дом вплоть до задов высокий забор – это и есть его усадьба.
Подпоясавшись холщовым передником, проклиная беспощадно палящее солнце, то и дело вытирая рукавом пот со лба, он кидал на навес лабаза сено, и тут неожиданно открылись ворота. Почему-то вздрогнув и словно желая закрыть своим телом возвышающуюся посередине двора копну сена, Валим-агай вонзил вилы и замер на месте. Затем осторожно и медленно повернул назад голову. Узнав же во входящем учителя Хабирова, изобразил на лице некое подобие улыбки и, вытирая об подол передника руки, поспешил к нему навстречу.
– Добро пожаловать, Хабиров-туган, проходи, – пригласил он гостя чужим дрожащим голосом. Они поздоровались, пожав друг другу руки.
– Это что, на трудодни? – спросил Хабиров, кивнув на копну сена.
Вали-агай сразу посерьезнел, на лицо его легла черная тень. Его широкие, бледно-рыжие брови чуть дрогнули.
– Да как сказать… Не так чтобы на трудодни, конечно. К примеру, это были оставленные нескошенными места. Там, возле глубокого Волчьего оврага. Подумал, все равно ведь пропадет, лучше уж я скошу. А чего это мы тут стоим-то, давай в дом зайдем.
Хабиров окинул взглядом двор. От бани до самого сарая протянулась высокая поленница березовых дров. Возле выходящих в огород ворот возвышается большая куча брёвен. Кругом разбросаны ветки, поленья, сучки. В других деревенских подворьях такого сейчас не увидишь, поскольку идет горячая пора уборки хлебов.
Пройдя длинный затененный двор, они вошли в дом. Тетушка Салима с присущей деревенским женщинам стеснительностью не стала протягивать руки, а поздоровалась издали, из глубины комнаты.
– Я зашел по поводу Саттара, – сказал Хабиров, переходя сразу к делу.
– Видать, насчет поведения, опять, поди, чего-то натворил, разбойник, – в сердцах произнес Валим-агай, дернувшись и посмотрев по сторонам, будто ища сына.
– Да, поведение у него никудышное. Да и учится неважно, успеваемость на троечку.
Хабиров хотел рассказать о сегодняшнем случае, о том, что Саттар не выполнил домашнее задание, а с урока труда и вовсе сбежал, но Валим-агай не дал ему даже слова произнести:
– А вы с ним строже будьте. Мясо вам, а кости мне. Вот так.
– Нет, агай, не так. В воспитании ребенка ключевую роль играют родители. Его будущую судьбу вместе со школой решаете и вы.
– Ха, вот как…
– Дома должен быть строгий режим, ребенку нужно давать верное направление, правильные ориентиры. Великий педагог Макаренко вот как учит…
Хабиров потянулся за книгой.
– Шустрый, конечно, тут уж ничего не скажешь, – включилась в разговор тетушка Салима. – И меня, порой, не слушается. А если уж говорить об учебе, то тут он старается, слов нет…
– Да, над уроками сидит, занимается, – согласился с женой Валим-агай.
– Сидит, говорите… Но учит ли? Ведь не учит же ничего!
Хабиров открыл было нужную страницу книги. Но тетушка Салима снова перебила его и тихим, спокойным голосом, растягивая слова, начала рассказывать:
– Так ведь и учиться в нынешнее время не просто, ох как не просто. Сроду неслыханная «яграфия», а пуще того еще и «ерихметика», не весть откуда взявшаяся алгебра. Если уж так подумать, тут голову можно сломать, и свихнуться недолго. Это же каких семи пядей во лбу надо быть, чтобы постичь все это!
– Это только вам, тетушка Салима, так кажется. Напрасно переживаете, дети хорошо усваивают все эти дисциплины.
– Гусю мил его гусенок, а человеку – его ребенок, не зря говорят так в народе. Он же один у нас, единственный, отрада наша. А учиться нынче и правда тяжело, ох как тяжело. Смотрю на него, как он старается, как мучается, думая головушкой своей, мальчик мой бедненький, и сердце разрывается.
Валим-агаю, кажется, не очень понравились эти слова женушки, а увидев сморщенное, словно от плохого запаха, лицо Хабирова, он ударил кулаками по коленям и вскинулся:
– Да не болтай ты всяких глупостей! Понятно, что учеба никому и никогда еще не давалась легко. Испокон веков говорилось, что дело это трудное, все равно что иголкой колодец копать. С дисциплиной же у него, говорят, плохо, вот в чём беда.
– Когда вырастет, сам все поймет. Никто не рождается все знающим и понимающим. Мы же вот не смешим никого, нормальные люди.
– Конечно, у меня образование не ахти какое, как говорится, академиев не кончал. Но и я тоже не лыком шит. Добросовестно работал, да, всего себя отдавал работе…и ни на кого не надеялся, только на себя, ни у кого никогда ничего не просил. Да, вырастет, все поймет. Он же еще малец совсем, – тоже постарался повернуть разговор в эту сторону Валим-агай.
Нет, похоже, одними только цитатами из Макаренко тут дело поправить не удастся. Эти слова для них будут лишь как горох об стенку. Что и говорить, посадив семя в сухой песок вряд ли можно ожидать хорошего урожая. Мысли и рассуждения Валим-агая и тетушки Салимы как тот самый песок были сухими и безжизненными. Кроме того, корень проблемы был где-то очень глубоко.
– А сами-то вы какое участие принимаете в колхозных делах? – спросил Хабиров, стараясь перевести разговор ближе к делу, к поднятой проблеме.
От сказанных напрямую этих неожиданных слов Валим-агай как-то даже растерялся, застыл с открытым ртом, будто глотнул горячей пищи. Затем согнулся в три погибели и, схватившись одной рукой за поясницу, сморщив лицо, проговорил страдальческим голосом:
– Здоровье то у меня неважное, Хабиров-агай. – Затем, спохватившись и подумав про себя: «А что это я так унижаюсь», добавил: – А минимум трудодней я уже почти выработал, в этом можете не сомневаться.
– Вот сегодня весь народ деревенский трудится в поле. Все стараются как можно быстрее, до дождей убрать урожай. А ты, Валим-агай, себе дорожку прокладываешь. Что же, думаешь, на трудодни сено тебе не достанется?
– Да я не думаю, что не достанется. Но ведь... это ведь... э-э-э…
– Ведь это же безобразие. Не так ли?
У Валим-агая глаза округлились.
– Что же уж так сразу и безобразие… Как же это… Я ведь...
– Вот так и получается, что вы не подчиняетесь колхозному уставу. Трудовую дисциплину нарушаете. Макаренко как раз вот об этом и говорит. Дети берут пример с родителей. Они повторяют все то, что делают отец с матерью.
Валим-агай остался без слов, как будто ему наступили на больную мозоль. Его широкое, полноватое лицо то бледнело, то краснело. Он встал с места и походил по комнате, несколько раз хекнул, мотая головой. Увидев растерянность мужа и желая поддержать его, тетушка Салима проговорила:
– Мы же не совсем еще из ума выжили, чтобы трудовую дисциплину нарушать.
Но Валим-агай не оценил этот порыв жены:
– Ты бы уж сидела, не встревала, – проговорил он недовольным тоном, желая показать, кто в доме хозяин, и, повернувшись в сторону Хабирова, наморщив лоб гармошкой, добавил: – Хе, как это ты сказал, Хабиров кустым? Ребенок, значит… С родителей пример берет, все за ними повторяет, говоришь?
– Да, именно так, ребенок повторяет каждый шаг своих родителей.
– Стало быть, он все видит, подглядывает, мотает себе на ус, шельма, – проговорил Валим-агай, как бы разговаривая сам с собой.
– Обо всем этом вам надо крепко подумать, – сказал Хабиров, вставая с места. – Ваш сын – это ваше будущее на старости лет, либо счастливое, либо несчастное.
– Конечно, он наша надежда и опора на старости лет, – сказал Валим-агай после некоторого, погруженного в раздумья молчания. И продолжил, не переводя своего взгляда с безымянной точки в пространстве: – Все верно. Что посеешь, то и пожнешь. Это уж как пить дать.
Хабиров попрощался и вышел во двор, а Валим-агай, провожая его до ворот, все приговаривал:
– Вот что я тебе скажу, Хабиров-агай, раз такое дело, я это сено в колхоз сдам. Точно сдам, даже не сомневайся.
Но ни в этот день, ни на другой воз сена так и не покинул его подворья. Несколько раз Валим-агай загружал сено на арбу, но рука никак не поднималась взяться за вожжи, и он снова разгружал воз. Ночами выходил во двор, брал сено руками, мял его в ладонях. Щеки на его лице как-то странно вытягивались.
На четвертый день, уже ближе к вечеру, он наконец погрузил сено на арбу и, шагая рядом с большим возом, направился в сторону правления колхоза.
Тетушка Салима все шла вслед за ним по улице, беспрестанно вытирая слезы об подол передника. И даже когда воз сена, въехав в проулок Улукуля, совсем скрылся из виду, она еще долго продолжала стоять, раскачиваясь, словно стебель подсолнуха.
Оригинал публикации находится на сайте журнала "Бельские просторы"
Автор: Гаян Лукманов