Для чего сейчас время? Для того не время, для этого не время. За что ни схватишься - все какие-то блеклые мелочи, их смыслы оскорбительно мЕлки рядом с сотрясениями, происходящими параллельно почти в прямом эфире и зеркально детонирующими во мне.
У нас во дворе жил парень «с нарушениями», все время сидел на лавочке у подъезда на старой подушке. Жестикулировал, суетился, казалось, собирается что-то сделать, но не знает за что хвататься. «Что-то я хотел сделать, что-то я хотел сделать», говорил его вид, сосредоточенный и потерянный одновременно. Тут он как бы вспоминал про важное дело, вслушивался в его смысл, морщился и отбрасывал мысль о нем в ужасе и недоумении. Все было не то, все не то! Так много раз. Будто все дела, что приходили в голову, не заслуживали даже того, чтобы о них помнить, делать тем более.
Вот я сейчас так же, только не на лавочке. Делаю, что точно необходимо - поработать, купить молоко, постирать. Потом задумываюсь, что хотела сделать и все кажется не тем, ненужным, мелким.
Сегодня принесла маме полотенце и говорю: пришей петельку.
Услышала, как это звучит со стороны и думаю: ну какая петелька?
Или выставка Родченко. Ну какие фотографии сейчас?
А там оказалось тихо, просторно, геометрично, стильно. Большое, чистое, бесконечно закругляющееся пространство «Зотова» как убежище.
И экспозиция: ритмично, по смыслу и хронологии развешенные фото. Не густо, с воздухом между. А в них талант, энергия, характер.
И когда кто-то убежденно рассказывает об искусстве, сразу веришь, что оно имеет значение. Может даже оно одно. Ясно видишь: есть на свете что-то значимое, кроме войн и трагедий, даже твоих личных. Времена меняются, искусство вечно. Все прошло, а Родченко остался.
Нам кажется, «сейчас не время», а спецы по психологии личности говорят, что в кризис надо уходить в «пространство большой культуры». Хотя бы в музей. Там смещаются акценты в восприятии реальности, смещаются центры тяжести у проблем, внутренние весы перестают качаться и на время устанавливается равновесие.
Не хотели уходить, сидели в круглой башне хлебозавода, за стенами которой было опять непонятно, за какую петельку хвататься.
